Пифагор и мотоцикл

Мотоцикл – это прекрасно, особенно если он с коляской. Изображение создано с помощью нейросети «Шедеврум»

Райцентр В. очень повеселел, когда начал в нем гастролировать областной театр. В городе все оживилось – пестрые афиши оживили улицы; беспардонные артисты оживили общество, их стали без конца всюду приглашать, и когда директор клуба, в помещении которого проходили гастроли, приобрел новый импортный мотоцикл и решил, что называется на Руси, обмыть покупочку, то закатил в своей квартире большой банкет, на коем присутствовали и многие артисты, и даже местные жители.

Из последних более всего был замечателен Пифагор Пифагорович Чертокуцкий, один из главных аристократов района.  Банкет был чрезвычайный... 

– Вот теперь его можно посмотреть, – сказал директор клуба после семнадцатого или девятнадцатого тоста. – Послушай, любезнейшая, – промолвил он, обращаясь к своей жене. – Прикажи, чтобы привели сюда мотоцикл.

– Опять глаза налил, ирод! – кротко ответствовала супруга.

– Ах, да! – сообразил директор. – Я совсем забыл, что в комнату въезд воспрещен. Давайте выйдем наружу, господа, мотоцикл стоит возле дома. Проклятый городишка, никак не могу купить гараж.

Вся компания, поддерживая друг друга, с грехом пополам спустилась с четвертого этажа во двор. Директор клуба, опершись о стену, начал смотреть с довольным видом на своего красавца. Главный режиссер, кое-как вышедши из подъезда, безжизненно оперся на руль. Один из гостей пытался постучать ногой по колесу, да промахнулся, прочие восхищенно щелкали заплетающимися языками.

Чертокуцкий лег сзади мотоцикла, чтобы посмотреть на его глушитель, да потом не смог встать никакими силами. Несколько человек подняли его.

– Очень, очень хорош! – пробормотал Чертокуцкий, беспрерывно икая. – А имеете вы соответствующую коляску?

– Коляску?.. Да ведь мотоцикл не ребенок, чтобы возить его в коляске, – засмеялся владелец.

– Не его возить, а прикрепить к нему сбоку. – И Пифагор Пифагорович обернулся к артистам: – Вот я живу за городом. У нас тут такие дороги, что осенью от дождей делаются очень вязкими.

Директор клуба сказал, что его мотоцикл почти гоночный, и он не собирается ехать на нем за город, да еще после дождя.

– Мне кажется, нет лучше коляски, чем импортная, – невпопад пробасил главный режиссер.

– А вот и нет! – радостно закричал Чертокуцкий. – Отечественные лучше. У меня мотоцикл с коляской. Я с ним проблем не знаю. Не угодно ли сделать мне честь пожаловать завтра ко мне отобедать, и коляску заодно посмотрите.

– Не знаю, что вам на это сказать, – замялся режиссер. – Мне одному как-то… боязно… Разве уж позволите вместе с артистами.

– И артистов прошу покорнейше. Я сочту себе за большую честь иметь удовольствие видеть в своем доме всю труппу. Да можете и зрителей прихватить. Заодно познакомитесь с хозяйкой дома.

– Мне очень приятно, – сказал режиссер, поглаживая усы.

Чертокуцкий после этого хотел немедленно позвонить домой, чтобы заблаговременно дать распоряжения к принятию гостей к завтрашнему обеду. Он взял уже было и мобильник в руки, но как-то так странно случилось, что никак не мог попасть пальцем на нужные кнопочки, и скоро бросил это бесплодное занятие.

Между тем подали ужин. Само собой разумеется, что в винах не было недостатка и что Чертокуцкий почти невольно должен был иногда наливать в стакан себе, потому что направо и налево стояла у него бутылка. А он был большой любитель выпить, как говорят в некоторых местах нашего отечества, на халяву.

Когда начали разъезжаться, то уже было три часа. Несколько особ взяли Пифагора Пифагоровича в охапку, будто узелок с покупкою, и погрузили в такси, каковое доставило его до дому.

В доме всё совершенно спало. Кое-как Чертокуцкий добрался до кровати и плюхнулся возле своей молоденькой и хорошенькой жены. Движение, произведенное падением ее супруга на кровать, разбудило женщину, она открыла глаза с полусердитою улыбкою. Но, видя, что он решительно не может оказать на этот раз никакой ласки, с досады поворотилась на другую сторону и, положив свою пропахшую бензином щечку на руку, скоро после него заснула.

Утром молодая хозяйка проснулась возле храпевшего супруга. Вспомнивши, что он возвратился домой в четвертом часу ночи, она пожалела будить его. Встала, умылась свежею, как сама, водою и подошла к зеркалу. Взглянувши на себя, она увидела, что сегодня очень недурна. Это, по-видимому, незначительное обстоятельство заставило ее просидеть перед зеркалом ровно два часа лишних. Наконец оделась очень мило и вышла освежиться в сад. Она сидела на лавочке, с которой был открыт вид на дорогу, и рассеянно глядела на безлюдную ее пустынность, как вдруг показавшаяся вдали пыль привлекла ее внимание. Всмотревшись, она скоро увидела несколько легковых машин.

«Неужели это к нам? – подумала хозяйка дома. – Ах, боже мой! В самом деле, они поворотили на мост. Больше не к кому».

Она вскрикнула, всплеснула руками и побежала прямо в спальню. Муж спал мертвецки.

– Вставай! Вставай скорее! – кричала она, дергая его за руку.

– А? – проговорил Чертокуцкий, не раскрывая глаз.

– Вставай, пульпультик! Слышишь ли? Гости!

– Гости? Какие гости? – Сказавши это, он испустил небольшое мычание, какое издает теленок, когда ищет мордою сосцов своей матери.

– Ммм… – мычал он, – протяни, моньмуня, свою шейку! Я тебя поцелую.

– Некогда, Пифочка, вставай скорей. Люди едут. А у тебя в усах репейник.

– Люди? Так они уже едут? Да что же это, черт возьми, меня никто не разбудил. А обед? Всё ли там готово?

– Какой обед?

– Я разве не заказывал?

– Ты? Ты, душенька, приехал в четыре часа ночи и лыка не вязал.

Чертокуцкий, вытаращив глаза, минуту лежал, как громом пораженный. Наконец слез с постели.

– Ах, я лошадь! – простонал он, ударив себя по лбу. – Позвал гастролеров на обед. Что делать? Далеко они?

– Должны сию минуту уже быть.

– Ты скажи им, что меня нет дома. Скажи, что и не будет совсем, что еще с утра выехал в срочную командировку.

Сказавши это, он схватил наскоро халат и огородами побежал спрятаться в сарай, полагая там положение свое совершенно безопасным. Сарай этот служил гаражом для его мотоцикла с коляской. Забравшись в эту коляску и накрыв себя фартуком, Чертокуцкий тихонько затаился.

Между тем кавалькада машин подъехала к дому. Из первой вышел режиссер и встряхнулся. Потом из остальных вылезли бледные с похмелья артисты.

– Добрый день! Мужа нет дома, – сказала, выходя на крыльцо, королева бензоколонки.

– Как нет? Стало быть, однако ж, будет к обеду.

– Никак нет. Он уехал в срочную командировку на весь день. Завтра около этого времени будет.

– Вот тебе на! – сказал режиссер. – Ну, не можешь принять, зачем напрашиваться? Не получилось что – дай знать, по крайней мере.

– Что ж, делать нечего, поедемте назад, – вздохнул один из артистов.

– Разумеется, другого средства нет. Впрочем, хваленую коляску мы можем посмотреть и без него. Он, верно, не взял ее с собой.

Жена Чертокуцкого, полагавшая, что супруг улепетнул от этого места как можно дальше, объяснила приезжим, где стоит мотоцикл. Режиссер отправился вместе с артистами в сарай. Там они тщательно осмотрели коляску, пришли к выводу, что ничего особенного та из себя не представляет. Перед самым уходом один из артистов приподнял закрывавший ее кожаный фартук, и глазам гостей предстал Чертокуцкий, сидящий в халате и согнувшийся необыкновенным образом.

И тут происходит то самое, что не позволяет считать гоголевский сюжет полностью современным. Не могут нынешние гости, застав незадачливого хозяина в смешном положении, повернуться и уйти прочь. 

Короче – с того дня Чертокуцкий передвигается в инвалидной коляске.