Сергей Дмитренко
|
|
Ну как такая красота может приносить несчастье?.. Хьюго Биргер. Терраса с павлином, Альгамбра. 1884. Национальный музей, Стокгольм |
* * *
Дима Третьяков лежал. Его длинное тело...
В полумраке спальни лежащий Дима Третьяков походил на плащаницу.
Было тихо...
Было тихо – и вдруг не стало: за окном запели.
Петь можно всякое. Поют даже:
Не рыдай мене, мати,
Восстану бо и прославлюся...
Но за окном пели, приветствуя взошедшее солнце, пели, ссаживая горло, про травы, про серебряные росы и про напевы...
Медленно осознавая, что с ним такое, и вспоминая вчерашнее, Дима начал пробуждаться...
Нет, и это слишком длинно.
Позвольте я начну так:
Пасхальным утром Дима Третьяков проснулся от жажды.
Эта жажда была не духовная, что, конечно, приличествовало бы празднеству, а, к сожалению, просто жажда, жажда попить воды, холодной воды. Вот Дима и проснулся. Проснулся и побрел на кухню пить воду.
Кстати, указание на пасхальное утро сделано не потому, что, подобно некоторым отдельным молодым людям с нездоровыми интересами, Дима провел святую субботу и святую ночь близ храма и утомился – отнюдь! – и далее будет упомянуто о Димином регламенте в субботу, просто его престарелая бабушка по матери, родившаяся в апреле, неизменно переносила свой день рождения на вышеуказанную религиозную дату, так что внук, буде он пожелает поздравить старушку, обязан был прежде узнать, когда там в нынешнем году Христос воскресе. Это было не так трудно. Почти у всякого есть бабушки, родившиеся хотя бы и в другой месяц, но давным-давно; кроме того, с предпасхального субботнего утра (кажется, это имеет каноническое название «светлой пасхальной заутрени») весь их небольшой город начинал благоухать куличами...
Извините, заговорился опять. Но больше не буду, ей-богу!
Дима пришел на кухню, отвернул кран, и так ему захотелось умыться, что он начал умываться, причем намыливаясь хозяйственным мылом, поскольку другого на кухне не было. Но разбираться в мылах Диме не приходило в голову. Потому что он уже думал.
С недавних пор его привычно гладкая жизнь пошла наперекос. После яслей, детского сада, школы, института и удачного распределения Дима женился, но вдруг оказалось, что он и его жена, что называется, «не сошлись характерами», и вот уже полгода они жили раздельно: она – у своих родителей, он – в этой вот самой квартире, образовавшейся как подарок к свадьбе из сложного размена трехкомнатной родительской.
Дима стоял, пил воду и думал, почему же они не сошлись характерами. Думал и не понимал почему. Он не понимал даже, зачем они вообще поженились. С другой стороны, и возвращение к холостяцкой жизни не оказалось благотворным. Являясь хозяином отдельной квартиры, стал душой компании. На образовавшуюся в сердце пустоту начали посягать новые лица, и он позволил заполнить ее одному из них. Лицо это было – молодой инженер Надя. (…)
А пока Дима стоял на кухне и пил холодную воду. Вчерашняя вечеринка, закончившаяся за полночь, осталась в памяти поющей, грохочущей, кричащей и визжащей кутерьмой в синеватой дымной полумгле, пахнущей вином, молодым луком и танцевальным жаром.
Дальнейшее представляло собой выходной день самостоятельного молодого человека, решившегося провести его с родственниками старшего поколения.
С отцом они сделали полезное для самочувствия дело – выпили по рюмочке коньяку; но вот мама тяжело переживала его семейную дисгармонию. Отметив, что отец из профилактических соображений больше не наливает, Дима предложил собраться и ехать к бабушке.
А у бабушки вдруг оказалось все то же самое, только в гиперболических размерах – на столе был даже самогон, присланный родственниками из деревни; сидело много пожилых женщин и мужичков в старомодных темных пиджачках (бабушка, знаменитая своим гостеприимством, не могла не пригласить на день рождения, подкрепленный Пасхой, соседей). Еще среди этого скопления беленьких платочков в мелкий цветочек и небольших лысин Дима увидел нечто юное, но уже дородное, с химически белокурой, мелко завитой головой и старательно нарисованными ярко-красными губами. Нынешний печальный опыт подсказал Диме, что этот возрастной диссонанс сделан ради него. И точно – суетившаяся бабушка утянула его с родителями в другую комнату, где поведала, что за столом сидит младшая дочка одной из соседок, девушка работящая и неглупая, окончившая медучилище, поющая в самодеятельности, любящая музыку, книги и так далее и тому подобное.
Очевидно, работящая и неглупая девушка пока не произвела на родителей должного впечатления – они переглянулись; Дима же просто сказал – и достаточно громко:
– Она же фефёла!
Отрадно было сознавать, что прежняя жена и нынешняя подруга во многом, очень многом могли дать белокурой громадную фору.
Бабушка зашикала на него и, показывая обиду, начала возиться с посудой.
Отец стал успокаивать тещу, а мама прошла в комнату и подчеркнуто перестала смотреть в сторону молодухи.
Дима же уныло стоял в дверном проеме и, с одной стороны, слышал говор сидящих за столом, а с другой – слушал бабушкино ворчание о том, что негоже забывать свое происхождение и что, мол, справедлива еще поговорка «из грязи да в князи».
Тоскуя, Дима извинился.
И все же его посадили, под одобрительное шамканье старушек, рядом с этой девицей, звавшейся Раей. Тоска была так велика, что Дима с трудом дождался первого тоста. Когда же он выпил, то обнаружил, что по другую от него сторону сидит маленький старичок с бородой как у академика Павлова. Старичок ел много, аппетитно, с молодым напором, поглядывая с недвусмысленными намерениями на четвертную бутыль в центре стола. Одним словом, когда граненые стаканчики вновь наполнились, Дима чокнулся со старичком первым, а с белокурой Раей, жеманно пившей кагор, – последним.
Совсем вскоре у него с соседом завязался разговор. «Вот, к примеру, сегодня Пасха, – сказал Дима старичку доверительно. – Пасха. И у моей бабушки день рождения опять же». Старичок увлеченно возился с куском студня, но головой кивал. «Два праздника вроде...» Старичок потянулся вилкой и насадил на нее сразу несколько кружков колбасы. «Но какой главней? Почему первый тост за Христа подняли? А бабушка?» Дима, переходя на автономное питание, наполнил стопки водкой – свою и старичка – вздохнул и выпил. Старичок строго посмотрел на него. Дима извинился, налил себе еще, сдвинул стопку со старичковой и под мамин тихий окрик: «Дима, не перебарщивай!» – проглотил. «Вот я и говорю, – продолжал Дима, – почему это я за Христа вперед пить должен? А бабушка? Она же бабушка, она меня в детстве баловала... и теперь. Я люблю бабушку». Старичок проглотил ветчину и принялся за отбивную. «Вот видите, – сказал Дима. – Нечего вам сказать. И всем нечего. Символы, аллегории!»
Старичок вытер губы голубеньким платочком и, поправив свою бороду, уставился в пустую тарелку. «Я великий пост держал, молодой человек, – сказал он тихим чистым голосом. – Мда... Кишечнику, извините за выражение, работу наладил. А вот...» Любопытные соображения старичка прервала громкая суроволицая старуха, предложив выпить за молодежь. Все за столом заулыбались, обращая свои отуманенные взоры к Диме и Рае... А Дима, став от гнева темно-малиновым, не обращая внимания на старичка, сочувственно пожимавшего под столом его колено, недопил стопку, выбрался через несколько минут из-за стола и, не попрощавшись, ушел с благим желанием забыться и заснуть. (…)
Но, как оказалось, возле дома его уже ждали с намерением похристосоваться кое-кто от вчерашней пирушки, иные знакомые лица и новая его возлюбленная – Надя...
Лишь на исходе святого дня Дима немного опомнился, разогнал бушующих братьев своих и после нескольких приятных минут в обществе исцелительной Нади пошел ее провожать. Провожались они долго – Надя опасалась, что без приключений он домой не доберется. И только лимит времени вынудил Надю оказать Диме доверие.
Трамвая долго не было; Дима сел на какой-то ящик, валявшийся возле остановки, и тут в его неустойчивом мозгу пронеслось, что именно сегодня, именно в этот день у его вроде бы уже бывшей жены Веры – настоящий, а не приуроченный, как у бабушки, день рождения. Дима вспомнил, что несколько лет подряд в этот день он приносил Вере букеты весенних цветов – тюльпанов, а то и нарциссов.
«Пусть, – подумал он, – пусть! Пусть мы разошлись, пусть у нас разные характеры, но ведь нельзя же быть свиньей... Я должен принести ей цветы. Я же любил ее когда-то! Я же без нее жить не мог!»
Это твердое решение несколько отрезвило Диму. На часах было без четверти двенадцать, а в такое время цветов уже не продают. Достать их можно было лишь в городском парке, куда и следовало отправиться.
Не желая оскорблять хорошее дело кражей цветов с клумбы, Дима прошел прямо в дальний угол парка, к дендрарию и теплицам, которые, как и следовало ожидать, все были закрыты. Дима принялся стучать в окна и дверь служебного домика, так как ничего другого ему не оставалось. К удовольствию для его благородных помыслов, через некоторое время в домике зажегся свет, выглянула заспанная старуха в черном халате и, разглядев темную фигуру Димы, хрипло спросила, чего ему надо. (…)
Дима торопливо пробормотал «Христос воскрес!» и, протягивая служительнице червонец, попросил цветов, но просьба его была оставлена без удовлетворения: старуха на него накричала, обвинила в сильнейшем алкогольном опьянении и, громко хлопнув дверью, заперлась опять. Такой оборот дела Диму не устраивал, но и отступать теперь, после оскорблений, не приходилось. Он отошел, выждал немного и пробрался к самому дальнему парнику. Срываясь и скользя, вскарабкался он к стеклам, выбрал подходящее, через которое смог бы пролезть внутрь, расстелил на нем носовой платок и, прислушиваясь, нажал коленом. Стекло, хрустнув, мягко посыпалось вниз, на цветы, из отверстия потянуло теплым ароматом нарциссов, но, когда Дима вгляделся в глубокую черноту, едва колышущуюся внизу белым, ему расхотелось прыгать.
«А как же обратно? – подумал он. – Это же все равно что односторонний клапан...» Повернулся на спину и посмотрел в ясное малахитовое небо, мигающее крупными золотыми звездами.
«Может быть, замок... изнутри... открывается...» – но через мгновение заснул.
Приснилось вдруг озеро (не скажу, полагал ли Дима, что называлось оно Генисаретским). Он стоял по горло в воде этого озера, а перед ним присел на корточки прямо на поверхности воды бородатый молодой человек в халате. Он говорил Диме что-то очень задушевное, а Дима ему повторял: «Ты бы лучше дал мне напиться! А то стою как Тантал!» Молодой человек не слушал, продолжая певучие свои речи, – может быть, конечно, он пренебрегал мифологией и не представлял, что такое танталовы муки, но от этого было не легче. «Дай пить!» – заорал Дима наконец и попытался оттолкнуть болтливого юношу, но вдруг вода, которая дразнила его, колыхалась вокруг мелкой рябью, родила волну, и быстрая эта волна, разогнавшись, вдруг уколола его в нос.
Дима встрепенулся и открыл глаза.
Он по-прежнему лежал раскинувшись на крыше парника, по-прежнему сияли звезды, но на его носу и щеках лежало что-то мохнатое. Дима потряс головой, присмотрелся и едва не вскрикнул от восторга.
Глупая птица павлин выбрала себе для ночлега парник, на котором он уснул, и, протянув свое роскошное хвостовое оперение по стеклянной крыше, осенила лицо Димы.
«Ах, ты так! – подумал он и тихонько забрал конец хвоста в кулак. – Ну, погоди!» – и сильно дернул.
Как разнежившийся кот, пробужденный пинком, отчаянно завопил павлин и, дергаясь, несколько раз подпрыгнул, будто бы желая взлететь. Ничего у него, разумеется, не получилось, а Дима, убегая от начинающейся суматохи в парке, невесть как скатился с высокой крыши и, сжимая в руке пучок перьев, скрылся среди зарослей дендрария...
Наутро Дима мучительно припоминал, откуда у него в квартире появились павлиньи перья, а разобравшись в происшедшем, долго смеялся, хотя и трудновато делать это в одиночку.
Он засунул перья в портфель и принес на работу, где рассказал о своих ночных похождениях некоторым сослуживцам – среди которых находилась и Надя, – само собой, умалчивая о том, зачем он пошел в дендрарий, да он уже и не очень хорошо понимал зачем. Когда ему, естественно, не поверили, Дима торжествующе выхватил из портфеля знаменитые перья и потряс ими внушительно. Все восхищенно заговорили, а Надя так влюбленно посмотрела на Диму, что он крикнул ей в общем гуле, протягивая через головы и плечи свою добычу: «Специально для тебя!»
Надя выбрала самые красивые, пару взял на поплавки завотделом Андрей Михалыч, а оставшиеся расположили в виде веера над столом Димы... Но в конце недели учрежденческая тетя Паша, пришедшая в отдел натереть пол, увидела знак третьяковской доблести и очень посоветовала его снять, ссылаясь на многовековой народный опыт, установивший, что павлиньи перья приносят несчастье. Дима попетушился... Одним словом, в понедельник утром над его столом ничего не было.
Вот и все. Впрочем, здание КБ находится невдалеке от парка, и еще некоторое время, слыша доносящиеся оттуда тропические возгласы весенних павлинов, сослуживцы улыбались, вспоминая происшедшее с их молодым коллегой, а заодно и тетю Пашу с ее вечными суевериями.
