Сны и снег

Хан Ган. Я не прощаюсь: роман. Пер. с корейского Джаудата Фаттахова. – М.: АСТ, 2025. – 348 с. (Другие голоса)

Возможно, заседатели Шведской академии, вручающей Нобелевскую премию, с удовлетворением прочитали справку о событиях на Чеджудо в 1947–1954 годах, нашли соответствующие пассажи в тексте – и приняли «единственно верное решение». На корейском острове Чеджудо в эти годы произошел ряд столкновений между войсками правительства и повстанцами, количество жертв исчислялось десятками тысяч. 

Героиня романа, страдающая депрессиями Кёнха, по просьбе подруги Инсон едет на этот остров.

Хан Ган решилась стереть границы между сознанием героев и читателей, а также между мирами физическим и литературным, окружением писателя и читателя. Апеллировать к интеллекту в силу разницы культур и образования – тоже бесполезно. 

«Читатель? Но ведь я ничего о нем не знаю. Это просто очень много незнакомых и совершенно посторонних мне людей», – заметили еще братья Стругацкие в романе «Хромая судьба». Остается только взывать к архетипическому, глубинному, «нутряному», тому, что испытывает рано или поздно всякий, – к боли и смерти, страху боли и смертному страху.

Кёнха по нескольку месяцев могла не выходить из квартиры, обходясь доставкой риса и водорослей. Роман начинается со сновидения, заканчивается пробуждением, между которыми еще множество циклов сна и пробуждения, символов, ощущений и блужданий в снегопаде среди теней. Для Кёнхи, как и ее подруги Инсон, погружение в чужую жизнь и чужую боль не требует обоснований и рефлексий, это определяется их прошлым. 

Если в первой части повествование еще более или менее позволяет разделять внутренний мир и внешний, то после лицезрения мертвой птицы – вестника между мирами – границы исчезают. Каждая последующая часть (всего их три) короче предыдущей, в финальной части нет разделения на главы. Романная реальность едина на уровне поэтики, множественных метафор, связанных с белым цветом и светом, повторяющейся символики – чаще всего упоминается снег, с его падения все начинается и им же завершается. 

Две первые части – это своеобразная «обманка»: ощущения Кёнхи лишь готовят читателя к принятию жизненной боли Инсон ( и ее покойной матери, потерявшей всю свою семью в пятидесятые годы прошлого века). Головные боли, меняющие восприятие окружающего мира у Кёнхи, оказываются только предвестницами событий. Работая с деревянными скульптурами – физической проекции «надгробий» из сновидений Кёнхи, Инсон лишилась пальцев. Теперь иголки, вгоняемые в пришитые хирургами пальцы, не дают в буквальном смысле обнаженным нервам «умереть, уснуть» – строки из «Гамлета» вполне уместны среди сумрачных сновидений и не менее сумрачной яви.

Эта книга, на мой взгляд, – хорошее введение в современную корейскую литературу. И в корейскую душу. 

Казань