Евгений Стрелков
|
|
Отец Павел Флоренский в ссылке в Нижнем Новгороде. 1928 год. Фото с сайта www.troitseparaskevo.ru |
Известно также, что чуть позже в Нижний к сосланному Флоренскому приезжали жена и дети, сохранился даже план экскурсии для них, разработанный отцом Павлом: «…В Кремль, на стены… На пристань... На ярмарку пароходом и там по за ярмарку… Подняться на подъемнике… На пляж к Волге… Печерский монастырь… В деревню Высоково за вишнями…»
Менее чем через месяц благодаря вмешательству Екатерины Павловны Пешковой, первой жены Горького, и одного из немногих тогдашних правозащитников ссылку отцу Павлу отменили, он вернулся в Москву. Однако в 1933 году был арестован по «троице-посадскому делу» и сослан – вначале на Дальний Восток, а потом на Белое море, в Соловецкий лагерь особого назначения. В 1937 году в числе многих других узников Соловецкого лагеря Павел Флоренский был расстрелян под Ленинградом.
Но все это – позже, а тогда в Нижний Новгород Флоренский ехал, следует думать, с рабочим настроем. Ему было что предложить для радиолаборатории. И нижегородец Кулибин упомянут нами не случайно. Знаменитый механик «времен очаковских и покоренья Крыма» начинал с часовых механизмов, а на вершине своей карьеры проектировал самобеглые коляски, прожектора и водоходные машины.
Павел Флоренский в конце 1920-х годов был также увлечен механизмами, точнее, применением физических (и отчасти биологических) приборов к обоснованию математики, к интуитивному ее постижению.
В статье «Физика на службе математики» 1932 года Флоренский приводит целый список аналоговых вычислителей (как мы сейчас бы их назвали) – от алгебраических весов Лаланга (1840), способных находить действительные корни алгебраических уравнений, до электроинтегратора Брокка (1920). «Прибор Брокка, – пишет Флоренский, – состоит из твердой непроводящей пластинки, обрезанной с трех сторон прямолинейно, а с четвертой по контуру интегрируемой функции. Пластинка обматывается тонкой изолированной проволокой, концы которой подсоединяются к источнику постоянного электрического напряжения. Измеряя разность потенциалов между различными точками навитой проволоки, мы получим величину, пропорциональную значению интеграла…»
Флоренский предложил усовершенствованный интегратор Брокка, который, по словам современного исследователя А.Н. Боголюбова, «был пригоден для интегрирования любой функции, заданной аналитически, кривой линией или таблично». Надо думать, такое устройство вполне могли бы смастерить механики радиолаборатории и оно пригодилось бы при расчетах усилителей для радиостанции «Малый Коминтерн».
Но не только этим мог быть полезен Флоренский сотрудникам Бонч-Бруевича. Как известно, Нижегородская радиолаборатория активно занималась педагогикой и просвещением. Сотрудники НРЛ читали публичные лекции, выступали по радио. Дело даже дошло до радиоконцертов, во время которых «исполнялась русская и заграничная музыка, декламировались стихи». Но главным для НРЛ было просвещение публики в физике, химии, технике – как, скажем, радиолюбителю самому намотать катушку индуктивности? Или как смастерить репродуктор из высушенного бычьего пузыря?
Интересы сотрудников НРЛ простирались от высоконаучного изучения свечения кристаллов до утилитарного размещения детекторных приемников в портсигарах и мыльницах. Все в полном соответствии с представлением Флоренского о том, что «научное описание подобно морскому валу: по нему бегут волны, возбужденные проходящим пароходом, поверхность их изборождена колебаниями от плавников большой рыбы, а там друг по другу, – все меньшие и меньшие зыби, включительно до мельчайшей, может быть микроскопической ряби».
Возможно, чего и не хватало в научно-техническом просветительстве НРЛ, так это как раз размышлений о месте науки в культуре (в той пневматосфере – сфере духа, о которой писал в свое время Павел Флоренский академику Владимиру Вернадскому): «Метод науки – просеивать житейское мировоззрение и, оставляя лишь очень определенный подбор его обрывков, остальное объявлять за пределами своей области, а потому – и вне закона, по крайней мере своего закона, закона этой именно отдельной науки».
Павел Флоренский в своей работе «Диалектика» постоянно приводит диалоги Гете с Шиллером, Сократа с Евтифроном, а в «Иконостасе» просто устраивает диалог с самим собой. Очевидно, что он нуждался в собеседниках и рассчитывал найти таковых среди сотрудников лаборатории. Да и удивительные явления, изучаемые в НРЛ, тоже могли быть предметом философских разговоров. Ведь, как писал Флоренский, «удивление есть зерно философии». И, продолжая аналогию с зерном: «В зерне содержится все, что из него вырастет… Поцелуем вешнего луча – сжатая и бесцветная почка расправляется в свежую зелень и в пышные цветы. Так, под пристальным взором внимания распускаются в уме, из невидного и невыразимого зачатка, мысли – богатые, полные».
Мечтатель, порицающий вслед за любимым Гете сухость науки: «Тощая и безжизненная как сухая палка, торчит наука над текущими водами жизни, в горделивом самомнении торжествует над потоком. Но жизнь течет мимо нее и размывает ее опоры…» И пытающийся «поженить» науку с жизнью – в манифестах ли, в физических ли опытах… Восторженный слушатель «музыки небесных сфер», втиснутый в сталинский барак с его конвоирскими окриками: «монархический заговор!» «антисоветская пропаганда!», «рассадник поповщины!»
У Гете Фауст получил в управление целый остров, где занялся мироустройством. Флоренский получил не остров, а архипелаг, но это был архипелаг ГУЛАГ. Злая воля мотала его по окраинам архипелага – от дальневосточной границы до северной, беломорской. И везде он пытался обустроить окружающий мир. Обустроить знанием – и верой. Ночные проповеди отца Павла вспоминали многие узники ГУЛАГа.
Дневные труды Павла Флоренского также светлы и жизнеутверждающи. На Дальнем Востоке он изучал возможность строительства на вечной мерзлоте. На Беломорье разрабатывал технологию получения йода из водорослей. А до того, еще на свободе, печатал статьи об обратной перспективе и о применениях в технике диэлектриков, вычислял емкости при непараллельных обкладках конденсатора и градиенты на витках обмотки трансформатора.
Эксцентрик от естествознания, пытавшийся за счет неэвклидовой геометрии обосновать преимущество птолемеевой геоцентрической модели космоса, а «мнимое риманово пространство» отождествить с Дантовыми адом и эмпиреем. Схоласт-релятивист, приспособивший Эйнштейнову теорию относительности к обоснованию «того света», пребывающего, как он утверждал, в пространстве сверхсветовых скоростей.
И в то же время – скрупулезный инженер, разрабатывающий аналоговые интеграторы и высоковольтные изоляторы, один из тех, кто внедрял ГОЭЛРО. Наконец, внимательный исследователь иконописи как коммуникационного поля, пожалуй, в чем-то предвосхитивший концепцию Маршалла Маклюэнна о технических медиа как продолжении вовне наших органов чувств: «Протестанская свобода – это покушение на насилие при помощи слов о свободе, напетых на валик граммофона».
А рядом с подобными громкими речами – тихие кропотливые занятия: учебные планы для студентов, заседание в редакции «Технической энциклопедии», составление родословной, богословские труды…
Василий Васильевич Розанов вспоминал в «Апокалипсисе нашего времени»: «Тогда войдя к друзьям, бывшим у меня в гостях, Каптереву и Флоренскому, естественнику и священнику, я спросил их: «Господа, в гусенице, куколке и бабочке – которое же «я» их?.. Каптерев молчал. Флоренский же, подумав, сказал: «Конечно, бабочка есть энтелехия гусеницы и куколки».
Нижний Новгород