Какой вы сегодня национальности?

Попалось при разборе домашнего архива стихотворение моего отца, Владимира Казарновского, выпускника Литинститута, ушедшего в 1995 году:

Когда меня на Страшный суд

В три дня повесткой 

призовут,

Чтобы на нем определить,

Где надлежит мне дальше 

быть,

То будет первым тяжкий грех,

Что я не верил в свой успех,

Что я талантом пренебрег,

Что я себя сберечь не смог.

И будет главным грех второй,

Что легкой жизнью жил порой,

Когда о многом не мечтал,

А только понизу летал.

И третий грех, что я людей

Любил не больше, чем зверей,

По духу братьев не искал,

И жил один, и жить устал.

Но все простит мне Божий 

суд,

Когда любовь мою поймут,

Увидят, как себя казнил,

Как я страдал, когда любил.

Когда отец умер, то стали раздаваться звонки от его многочисленных знакомых женщин. Некоторые звонили узнать, куда он пропал, почему им не звонит, и, узнав о смерти, быстро бросали трубку, а иные считали своим долгом поговорить, поделиться своими воспоминаниями об отце. И я, как человек воспитанный, выслушивала их. Боже! Они рассказывали о моем отце как о Казанове, как о человеке очень романтичном, поэте, и что в их доме он что-то починил, помог делать ремонт и т.д. В своем доме он с трудом забивал гвоздь, а звонок соседке сделал, работает до сих пор.

Одна дама ходила с отцом на концерты в консерваторию: «О! Он так хорошо разбирался в классической музыке, у него было так много знакомых в музыкальных кругах!» «Еще бы, – думала я про себя, – ведь он почти два года проработал грузчиком в оркестре кинематографии под управлением Гараняна. С Гараняном отец был знаком с детства, они учились в одной школе и выросли в соседних дворах. И так как литературным трудом кормиться не удавалось, где и кем только не работал мой отец. Гаранян, по старой дружбе, взял на работу отца и его друга – философа Николая Р. С Колей отец сдружился в МГУ, где учился на филфаке. Вместе они почти два года таскали и устанавливали инструменты, но однажды на каком-то важном концерте что-то пошло не так, рояль поехал, что-то упало, терпению Гараняна пришел конец, и друзей пришлось выгнать.

Знаете, что надо уметь в консерватории? Меня так отец учил – мерзко и правильно кричать: «Бррра-а-а-аво!» Это целое искусство. От отца у меня сохранилась огромная коллекция грампластинок с записями джаза и классики. И вот эта дама звонила каждую неделю и предлагала мне идти на концерт. Особая ее гордость была, что ее имя и отчество совпадают с именем моей мамы. «У меня был только один хороший мужчина в жизни, – говорила она мне, – это твой отец!»

Еще ей хотелось узнать, похожа ли я на отца. От отца она якобы сделала аборт, и теперь ей было интересно, кого она потеряла. Третья ходила к нему на кладбище. Она считала, что я должна ходить с ней. Четвертая звонила посетовать, какая моя мама мерзавка и как она обижала отца. Пятая перечитывала стихи отца и рыдала. Шестая была с юга. Седьмая и восьмая – из деревни. Девятая была монголка. Десятая была женой успешного московского архитектора, директора одного известного НИИ. Одиннадцатой отец подарил собаку, и она хотела разузнать, где найти такую же. Двенадцатой он сделал радиоприемник и посвятил рассказ. Тринадцатая... впрочем, их было так много! Я давала этим женщинам телефоны друг друга, и вот они уже вместе ходят на кладбище.

Вот страдал ли он, когда любил? Мне было лет семь, отец взял меня с собой на теплоход по Волге. Он отдал меня в каюту под надзор теток с его работы. Мне досталась верхняя полка. К теткам пришли дядьки. И вот они все сидят там внизу, вино пьют или что покрепче, а мне сверху видно всё, и я командую: «Наливай!», «Дядечка, не лезьте под юбку к тетечке!» Следующую ночь я уже спала одна, в большой каюте на верхней палубе. А отца за несколько дней плавания видела редко, встречала, только когда на причале выводили на прогулку.

Мой отец Владимир Казарновский, просыпаясь по утрам, разрешал серьезнейшую проблему: какой он сегодня национальности? Решив, чья же кровь предков сегодня в нем преобладает, объявлял, кто он. Кровей в нем было намешано много. Его дед, мой прадед, был кантором, о нем рассказывали как об очень щедром человеке. Он мог отдать незнакомцам последнюю копейку, еду, одежду. Про таких говорят: бессеребренник. Жена кантора была полька, женщина суровая, и такого отношения к хозяйству не понимала. Умерла моя прабабка рано. Жили они во Львове, но в поисках лучшей доли прадед отправился в Могилев. У прадеда было 12 детей, четверо от польки, а восемь – от второй жены, еврейки. Четверо старших считались какими-то недоевреями, хотя в паспортах при советской власти было написано, что они по национальности евреи. Мальчиков не обрезали и учили не по талмудам, а отправили учиться ремеслам в Петроград. В 1924 году мой дед переехал в Москву. Был он рыжим и конопатым. Мать же отца была от русского из Ховрина и белоруски. Так вот, утром проснувшись, отец объявлял, какой он национальности. Но иногда в нем просыпались древние предки, и тогда он был то австралопитек, то питекантроп.

Только с возрастом понимаешь, каким чудовищем была в детстве, если в шесть лет радостно декламировала друзьям родителей строки Арсения Чанышева: «Женщины! Твари из тварей! Похоть насытив свою, ходите вы в абортарий!»