Я с детства помню череп прапрадедушки…

А кто-то собирает черепа... Ян Давидс де Хем. Ванитас, натюрморт с черепом, книгой и розами. Стокгольм. Национальный музей.

Предыдущая беседа с Максимом Лаврентьевым выходила у нас одиннадцать лет назад (см. «НГ-EL» от 22.01.09). Тогда интервьюер Михаил Бойко представлял его как поэта гармоничного и уравновешенного, не вписывающегося в привычный образ поэта-эксцентрика или депрессивного пессимиста. Прошла декада, и все перевернулось с ног на голову. Любитель обэриутов, Вагинова и Боратынского, Максим ЛАВРЕНТЬЕВ без утайки рассказал о пройденных литературных и личных трансформациях Илье СМИРНОВУ.

– Максим, вы – поэт-силлабист, эстет-классицист, я бы даже сказал, аполлонист, да еще и автор поэтического переложения псалмов библейского пророка Давида. Как вас угораздило написать порнографический роман, эпизод из которого замыкает список семи худших сексуальных сцен в современной русской литературе? По версии одного портала.

– По версии «одного портала» он в списке худших сцен, а по версии «НГ-EL» в списке лучших книг минувшего года. Все это условно и относительно. К тому же составитель того «худшего» списка – мой знакомый из-за границы, которому роман как раз очень понравился. Могу предположить, что он, давая такой заголовок своей публикации, хотел привлечь к ней больше внимания. Там я оказался в соседстве с Быковым и Сенчиным. Вы что-нибудь имеете против этой компании?

Спрашиваете, как меня угораздило. Я сидел в Швейцарии, в клинике, где когда-то лечили Ницше, и что мне еще оставалось делать? Не онанировать же самозабвенно на европейский закат! Этим принято заниматься здесь, в России. А там я выполнял творческое задание моего лечащего врача, прекрасно говорящего по-русски и большого любителя нашей литературы. Писал, можно сказать, по его, доктора Гильдебрандта, эксклюзивному заказу. И написал меньше чем за месяц. Между прочим, собрать средства и устроиться в его клинику помог мне тот самый составитель списка.

А упомянутый эпизод, в котором клиент моей главной героини, писательницы-проститутки, связав, имеет ее «в задний проход, называя при этом Петей», в прошлогоднюю риполовскую редакцию романа не вошел. Но вовсе не из-за редакторского произвола или пресловутого списка, а только потому, что при всей поэтичности мне в нем не хватило аполлоничности и эстетства. Зарубите себе на носу: «Воспитание циника» предназначено исключительно для эстетов, порнографией оно кажется только быдлоте.

– С последним словом советовал бы обращаться осторожнее. Иначе недолго получить втык от начальства с большой буквы. Но вернусь к роману. Главный герой «Воспитания циника», покоритель женщин, – ваше альтер-эго? В таком случае как вы прокомментируете пульсирующие в литературном пространстве слухи о вашей гомосексуальности?

– Видимо, дыма без огня не бывает. Видимо, кто-то углядел меня пляшущего в гей-клубе с оголенной задницей или прогуливающегося по Булонскому лесу с дымящимся членом во рту. Разумеется, этот кто-то просто ошибся дверью, ведь гей-клубы у нас опасно соседствуют с православными церквями и детскими садиками. Я не могу допустить даже мысли о том, чтобы кто-нибудь сознательно хотел меня оболгать, распуская сальные сплетни, не соответствующие действительности.

А герой моего романа имеет со мной сходство нисколько не меньшее, чем Татьяна в «Евгении Онегине» с Пушкиным.

– Значит, ваш бывший брак поэта-традиционалиста, даже государственника, с писательницей и публичной либералкой – не фейк, не литературная фикция? Кстати сказать, почему он распался?

– Простите, что это значит: «государственник»? Я не служу и не работаю ни в каких госструктурах. У меня нет государственных наград и премий. Ни на какие книжные ярмарки за государственный счет я не езжу. Называть меня так не по чину. Просто я люблю свою страну, как любят дом, в котором родились, выросли, живут и не хотят, чтобы этот дом рухнул.

О моей бывшей жене предпочел бы не высказываться совсем. Ее дело, во что верить и чем заниматься. Но раз уж вы сами назвали ее либералкой публичной, замечу: человек, добивающийся публичности, не выглядит образцом искренности в моих глазах.

Однако причина развода была в другом. Она не смогла ужиться с моей коллекцией черепов…

– Коллекцией чего?!

– Черепов. Ну да, я их собираю. А что тут такого? Некоторые коллекционируют, на минуточку, отстриженные ногти! В основном это черепа животных – баран, сайгак, несколько ящериц. Таких собирателей в России мало, мы все друг друга в основном знаем в лицо или по переписке. Сейчас вот пытаюсь раздобыть через одного знакомого по этой части кое-что доисторическое. Есть у меня и черепа хищников, медведя, например. Есть и человеческие. Мои родовые корни в Северном Причерноморье, где еще от вымерших печенегов сохранилась семейная традиция хранить и передавать из поколения в поколение черепа предков. Обычно всего одну-две штуки.

Кстати, с точки зрения печенегов, выделка чаши из головы убитого ими русского князя Святослава была не унижением, а знаком величайшего уважения к поверженному врагу, что верно отражено нашим величайшим поэтом Велимиром Хлебниковым в стихотворении «Кубок печенежский». Это всегда было исключением, а, как правило, «кость, где разума обитель» принадлежала умершим родичам.

Вот и я с детства помню череп прапрадедушки, лежавший завернутым в ветошь на антресолях. При советской власти за такое вполне могли наказать. Теперь все черепа хранятся у меня в особом шкафу. Конечно, я редко показываю кому-то свою коллекцию, она не для того предназначена. Те, кто узнает о ней, реагируют по-разному. Вот вы, скажите, смогли бы ежедневно выносить такое соседство?

– Пожалуй, нет. Но кроме черепов у вас в доме есть, как я знаю, много других интересных вещей, не таких… необычных. В своей книге «Дизайн в пространстве культуры» вы уделяете большое внимание миру вещному, предметному – козеткам, комодам, лепнине и коврам. Это в вас бурлит отцовская дворянская кровь? Вы, насколько мне известно, и сам немножко дизайнер и декоратор?

– Кровь тут ни при чем. Я живу в окружении уникальных старинных вещей с самого рождения. Поэтому для меня естественно интересоваться подобным и писать о этом. Так возникла книга по истории дизайна, вещей и стилей. Я часто бываю в гостях и не могу не замечать, как небрежно люди относятся к своим жилищам. Некоторые, правда, пытаются следовать моде. И что же?

Например, стало немодным иметь дома ковры – вот все их тут же и повыбрасывали. Господи, сколько бесценных шедевров оказалось на помойке! Ведь настоящий, особенно персидский, ковер – это же икона! Представьте себе, что в центре такого ковра, в так называемом медальоне, в виде хитрого узора изображена символическая картина мира, каким его представляли себе наши далекие предки. Это клад! Но у нас безвкусица и беспамятство царят повсеместно, не только в литературе, но и в одежде, и дома у каждого. Эта та самая булгаковская разруха в клозетах, которая всегда сопутствует разрухе в головах.

– На одну из недавних своих лекций вы пришли с мягкими игрушками. Они и вправду сопровождают вас и дома, и в поездках? Что это – блажь, безумие или философия?

– Называйте как хотите. Да, у меня есть игрушки, но они не примитивные, как у детей, а очень необычные. Необычной была и та лекция – о Данииле Андрееве. Он в «Розе мира» как раз писал об игрушках, что они в некотором смысле живые. И чем больше внимания и любви уделяет человек своим игрушкам, тем явнее приметы пробуждающейся в них жизни. Я и без Андреева знал это, а мои слушатели убедились во время лекции, когда я пустил по рукам игрушечных пантеру и волка. Их гладили, им смотрели в глаза и безошибочно определяли по взгляду их характер, их настроение.

Ну ладно, предположим, что все это, как вы говорите, блажь, а не философия. Но давайте вспомним Диогена, которого однажды упрекнули в притворстве. Даже если бы я только притворялся философом, отвечал Диоген, это уже было бы философией.

– Но несмотря на свой отшельнический образ жизни, почти социофобию, вы весьма популярны у дам. Ваши стихи и проза посвящались разным женщинам – от популярной детской писательницы до известной книжной редакторессы…

– Послушайте, вот вы любите вспоминать о стоптанной вами и давно выброшенной на помойку обуви? Или, может быть, вам очень не хватает носков, порванных много лет назад? Я живу здесь и сейчас, у меня есть все, что нужно. И даже больше, гораздо больше. Я счастлив и предоставляю другим плавать до посинения в лужах личных воспоминаний.

– В общей сложности у вас вышло с десятка два стихотворных сборников…

– Откуда у вас такая цифра? Гораздо меньше.

– Ну хорошо. И что сейчас? Стихи кончились?

– Кончились не стихи, а я сам как поэт. Я умер году приблизительно в 2012-м. Мне тогда было как раз 37 лет – лучший, классический возраст для поэтической смерти. Конечно, кончился я не в физическом смысле, да и не в духовном. Просто тяжело переболел. И в результате различных мытарств, длившихся несколько лет, переродился.

Видите ли, дорогой мой, поэт – это кроме всего прочего еще и возрастное состояние личности. Достигнув определенного рубежа, мы либо погибаем всерьез, либо вот так вот мучительно перерождаемся, переходим в другое возрастное состояние. Тот, кто упорно пишет в рифму после сорока, – несчастный человек, бедолага, пойманный своим собственным прошлым.

Хотя возврат в детство всегда возможен.