Человечность – превыше всего

Когда у Конфуция спросили «С чего вы начнете исправлять государство?» – он ответил: «С исправления имен».  Неизвествный художник. Конфуций. 1770. Коллекция Грейнджер, Нью-Йорк

Имя Михаила Эпштейна хорошо известно во всем мире. 21 апреля мэтру исполнилось 70 лет. В книге «Homo Scriptor. Сборник статей и материалов в честь 70-летия М. Эпштейна», выходящей в России, составитель, литературовед Марк Липовецкий пишет: «Эпштейн – единственный подлинно ренессансный мыслитель в современной русской культуре. Спектр научных, а также культурных и философских интересов Эпштейна практически необозрим». С Михаилом ЭПШТЕЙНОМ побеседовала Ирина ШЛИОНСКАЯ.

– Михаил Наумович, исходя из широты ваших профессиональных интересов, вы себя все-таки кем больше считаете – философом, культурологом или литературоведом?

– Гуманитарием в широком смысле этого слова. Я обращаюсь и к литературе, и к языку, и к философии, и к культурологии, и вообще считаю во многом искусственным разделение этих предметов. В Америке есть междисциплинарная образовательная программа, известная под аббревиатурой SТЕМ («стебель, основа»): это первые буквы английских слов «наука», «техника», «инженерия», «математика». Но столь же необходима и другая программа, которую я пытаюсь обосновать: PILLAR («столп, опора»): «философия», «интеллектуальная история», «язык», «литература», «искусство», «религия», то есть комплекс основных гуманитарных предметов. Если их объединить, ускорятся процессы формирования образовательного курса, сочетающего элементы всех этих дисциплин.

– Давайте поговорим о литературоведении. Ведь внутри него тоже есть разные направления. Какое из них вам наиболее близко?

– Литературоведение традиционно делится на теорию литературы, историю литературы и литературную критику. История литературы изучает ее прошлое, критика обращена к настоящему, теория изучает законы литературы вообще. A где же будущее? Должен быть еще один раздел, пока не обозначенный. Многие деятели культуры, например русского Серебряного века – Дмитрий Мережковский, Вячеслав Иванов, Андрей Белый, были не только писателями и исследователями, но и открывателями новой художественной эпохи – символизма; не только литераторами и литературоведами, но и своего рода «литературоводами». Это можно назвать футурологией, эвристикой литературы. Такая трансформативная филология не столько исследует прошлое и настоящее литературы, сколько прокладывает ее пути в будущее, способствует зарождению новых жанров и методов письма. Вот, собственно, этим я и стал заниматься после университета, в конце 1970-х – начале 1980-х.

– То есть вы прогнозируете, какой станет литература в будущем?

– Это не отстраненный прогноз, а участие теоретической мысли в движении литературы, иногда с попыткой опережения. Постмодернизм или такие его направления, как метареализм и концептуализм, возникли не только в искусстве и литературе 1970–1980-х, но одновременно или даже раньше – в теории в виде манифестов, программных статей, очерчивающих движение культуры в «постсовременность».

– Вы давно живете и работаете в США. Наверное, у вас за это время была возможность сравнить – есть ли какое-то существенное различие между русским и американским подходом к литературе?

– Если брать базовый уровень, то кажется, что литература и чтение занимают в американской культуре меньшее место, чем в русской. Когда я в 1990 году оказался в США, меня удивило содержание анкет, которые дали в школе заполнить моим детям. Там в перечне хобби чтение указывалось наравне с автомобилями, динозаврами, кулинарией. Но на самом деле в американских университетах изучают литературу на высочайшем уровне, и слависты делают для изучения русской литературы не меньше, чем российские филологи. Где самые выдающиеся набоковеды? В США. Пушкинистика, изучение Достоевского, Серебряного века…

– Как, по-вашему, влияет на литературу и литературоведение наша технологическая эпоха?

– Литература все меньше прикована к бумаге и все больше конвертируется в другие формы коммуникации: чтение вслух перед аудиторией (слэм), спортивные состязания (рэп-баттлы), сетература, электронные блоги... Если автор публикует свои стихи в сети «Фейсбук» по мере их написания, то что это за жанр: пост, стихотворение, хроника жизни, дневник? Переход от печатных текстов к электронным создает небывалые возможности и для цифровой филологии – «текстоники» (textonics, соединение слов «текст» и «электроника»). Разница не только в предмете, но и в подходе. Если традиционную филологию можно уподобить ботанике, изучающей свойства растений, то электронную филологию уместно сравнить с лесоводством и садоводством, возделыванием почвы и выращиванием новых пород. Изучая электронные тексты, мы не просто комментируем их, а по-новому организуем. Раньше, чтобы изучить, например, мотив природы в русской поэзии, нужно было затратить месяцы (чем я и занимался в свое время), а теперь это можно сделать несколькими кликами в поисковике.

– Недавно вышла ваша книга «От знания – к творчеству. Как гуманитарные науки способны изменить мир». А если вкратце, то какие именно сферы нашей жизни они могут изменить и какими путями?

– Гуманитарные науки в наш технический век находятся в некотором кризисе. По сравнению, скажем, с 1970–1980 годами их доля в университетском образовании сократилась примерно вдвое. Но даже с утилитарной точки зрения, какие качества больше всего сейчас ценят работодатели в потенциальных сотрудниках? Опросы показывают: искусство коммуникации, грамотность, способность понять собеседника и ту культуру, к которой он принадлежит, умение связно, логично и критически мыслить, соотносить профессиональные проблемы с этическими и т.д. И всему этому обучают именно гуманитарные науки. Если посмотреть, скажем, на правящую элиту в западных странах, то у большинства именно гуманитарное образование.

Другое дело, что сами гуманитарные науки должны измениться. В ХХ веке они сосредоточились на себе, на текстуальности как предмете изучения, и «забыли» о том, что они гуманитарные, то есть посвящены человеку. Их задача – самопознание и самореализация человека как уникального, творческого, мыслящего и чувствующего существа.

Филология – наука о слове. Мир создан и продолжает твориться словом. Когда у Конфуция спросили: «С чего вы начнете исправлять государство?» – он ответил: «С исправления имен. Когда имена неправильны, суждения несоответственны – когда суждения несоответственны, дела не исполняются». Иначе говоря, филология, как ни удивительно, лежит в основании даже государственных дел.

Каждая гуманитарная дисциплина нуждается в практическом развитии, чтобы преобразовать знание в конструктивное мышление и деятельность. Лингвисты могут расширять словарь и грамматику живого языка, дополнить его новыми концептами и лексемами, обосновывать новые грамматические конструкции, которые сделали бы мышление более гибким, точным и многомерным. Литературоведы могут создать новые литературные направления, провозглашать новое мировидение, как Фридрих Шлегель вдохновил романтиков, Виссарион Белинский – реалистов, Андре Бретон – сюрреалистов…

Гуманитарные науки учат нас сознавать и выражать себя; понимать другие культуры и эпохи; строить свою личность во взаимодействии с другими индивидами и культурами... А следовательно, быть человеком в полном смысле слова. Гуманистика – это не просто набор дисциплин, это новый уровень самосознания, это вочеловечивание как рефлексивно-волевой акт. То есть «Я сознаю себя человеком и ставлю свою человечность выше всех своих групповых принадлежностей». Гуманистика поднимает человека не только над природными идентичностями (раса, этнос, пол), но и над социальными (класс, религия, идеология и т.д.). Человек как гуманитарий преодолевает эти границы в той мере, в какой они отделяют его от других людей.