Александр Кирнос * * *
Февраль уже не плакал,
а рыдал,
Навзрыд, отчаянно, безумно
и нездешне,
Дождь проливной, весенний
и безгрешный
С лица земли последний снег
смывал.
Пусть грязный, ноздреватый,
но покров,
Его снесло и почва обнажилась,
И вздулись переполненные
жилы
Ручьев, и начал протекать
наш кров.
Не вовремя, однако,
этот дождь,
И эта каша из воды и снега,
И это прохудившееся небо,
И землю сотрясающая дрожь.
А в феврале так хочется
метели,
И под конец мерцающего дня
Смотреть, как нежно
голубеют ели
И тянется лиловая лыжня.
Август 1914 года
Над кронами плакучими берез,
над их струящейся,
трепещущей листвою
из дальних стран нес ароматы
грез
полночный ветер.
Скошенной травою
пахнуло с луга. Плыли облака
неспешно с юга. Над речной
излукой
висел туман. Покойна и легка
казалась жизнь. Но тетива
у лука
уже дрожала. Времени стрела
стремительно меняла
направленье,
и хищное сгущалось
наважденье
в ее глазах. Неясное томленье
охватывало юношей тела,
ознобом смерти не тревожа
души.
Они еще дремали до поры,
боясь покой внутри себя
нарушить,
отталкивая мрачные миры.
Но мир темнел, багров
и фиолетов,
заря вставала, августом
пьяна.
Расчерчивая молниями лето,
гроза гремела. Началась война.
Монолог уходящего
Старого Года
Я жить хочу, мне это
по плечу,
но кто-то норовит под дых
и в темя,
и шепчет ночью: истекло,
мол, время,
поздняк метаться и ходить
к врачу.
Проснувшись, не могу
никак понять,
где сон, где явь, и как со сном
бороться,
в котором как щенок
на дне колодца
барахтаюсь и не хочу
принять,
того, что должен
завершиться бал,
да, что там должен, кончился,
и свечка
вот-вот загаснет..
Мне б еще
словечко,
одно словечко... Я не все
сказал.
