Под дых и в темя

* * *

Февраль уже не плакал,

а рыдал,

Навзрыд, отчаянно, безумно

и нездешне,

Дождь проливной, весенний

и безгрешный

С лица земли последний снег

смывал.

Пусть грязный, ноздреватый,

но покров,

Его снесло и почва обнажилась,

И вздулись переполненные

жилы

Ручьев, и начал протекать

наш кров.

Не вовремя, однако,

этот дождь,

И эта каша из воды и снега,

И это прохудившееся небо,

И землю сотрясающая дрожь.

А в феврале так хочется

метели,

И под конец мерцающего дня

Смотреть, как нежно

голубеют ели

И тянется лиловая лыжня.

Август 1914 года

Над кронами плакучими берез,

над их струящейся,

трепещущей листвою

из дальних стран нес ароматы

грез

полночный ветер.

Скошенной травою

пахнуло с луга. Плыли облака

неспешно с юга. Над речной

излукой

висел туман. Покойна и легка

казалась жизнь. Но тетива

у лука

уже дрожала. Времени стрела

стремительно меняла

направленье,

и хищное сгущалось

наважденье

в ее глазах. Неясное томленье

охватывало юношей тела,

ознобом смерти не тревожа

души.

Они еще дремали до поры,

боясь покой внутри себя

нарушить,

отталкивая мрачные миры.

Но мир темнел, багров

и фиолетов,

заря вставала, августом

пьяна.

Расчерчивая молниями лето,

гроза гремела. Началась война.

Монолог уходящего

Старого Года

Я жить хочу, мне это

по плечу,

но кто-то норовит под дых

и в темя,

и шепчет ночью: истекло,

мол, время,

поздняк метаться и ходить

к врачу.

Проснувшись, не могу

никак понять,

где сон, где явь, и как со сном

бороться,

в котором как щенок

на дне колодца

барахтаюсь и не хочу

принять,

того, что должен

завершиться бал,

да, что там должен, кончился,

и свечка

вот-вот загаснет..

Мне б еще

словечко,

одно словечко... Я не все

сказал.