«Дух» и «материя»

Шенгели. Харьков растворен в его стихах. Фото из книги Василия Молодякова «Георгий Шенгели. Биография». 2016

Об этом поэте везде пишут: «Для его лирики характерна смелая для тогдашнего вкуса (до грани пародийности) эстетизация образов салона, современного города («аэропланы», «шоффэры») и игра в романтический индивидуализм и «эгоизм». Эгофутурист Игорь Северянин (Игорь-Северянин, как сам подписывался) – что мы помним о нем сейчас, каков набор стереотипов? «Ананасы в шампанском», уже речевая формула, – да, так назывался сборник его стихов 1915 года. «Я, гений Игорь-Северянин…» – еще одна формула, ставшая присказкой. И наконец, основное – то, что его в 1918 году в московском Политехническом музее избрали всероссийским «Королем поэтов» – и кумир тех времен Маяковский стал только вторым (а вообще Бунин писал о жуткой популярности Северянина, что его «знали не только все гимназистки, студентки, курсистки, молодые офицеры, но даже многие приказчики, фельдшерицы, коммивояжеры»).

Прославил Северянина сборник стихов «Громокипящий кубок» (1913), и в последующие пять лет, до того как на всю жизнь осесть в эстонском поселке Тойла у Финского залива на своей даче, Северянин постоянно ездил по стране с «поэзоконцертами» (стих его действительно ж музыкален). Бывал – не раз, не два – и в Харькове, у Шенгели. «Из Минска в Вильно, а оттуда/ Чрез Харьков в Катеринослав», как сказано в поэме («автобиографическом романе») «Колокола собора чувств» (1925). Или – в прозаической «Встречи с Брюсовым» (1927): «В 1917 году, в феврале, за две недели до революции, заставшей меня в Харькове, я давал вечер стихов в Баку, возвращаясь из Кутаиса».

В Харькове Северянин написал как минимум четырнадцать стихов (под ними значится год, «1915», «1916» или «1917», и «Харьков») – все они, что характерно, о любви («Любовь! каких-нибудь пять букв./ Всего две гласных, три согласных!» («Баллада X», февраль 1917-го, Харьков). И то самое, «восторженное» (впрочем, Северянин весь восторженный) стихотворение – тоже о любви. Но и о любви к Харькову. Оно из сборника «Тост безответный» (1916), называется «Поэза о Харькове» и написано 19 декабря 1915 года в – стоит под датировкой – поезде, по пути из Харькова в Павлоград. Итак:

Я снова в нежном, чутком

            Харькове,

Где снова мой поэзовечер,

Где снова

            триумфально-арковы

Двери домовые – навстречу.

О Харьков! Харьков!

            букворадугой

Твоею вечно сердце живо:

В тебе нежданно и негаданно

Моя мечта осуществима.

О Харьков! Харьков! Лучший

            лучшего!

Цвет самой тонкой

            молодежи! –

Где я нашел себя, заблудшего,

Свою тринадцатую тоже…

Речь о Марии Васильевне Домбровской (Волнянской), актрисе, певице, которая была гражданской женой Северянина в 1915–1921 годах. Он с ней познакомился в Харькове во время гастролей.

Вы правы, на первый взгляд – какая-то графомания, хоть в помойку, но не поспешим с выводами, ведь, говорят, Северянин не так прост: «В его неологизмах есть многое от собственной иронической отчужденности, скрывающей подлинную эмоцию автора за утрированной словесной игрой» (Вольфганг Казак «Лексикон русской литературы XX века»).

И знаете еще что? В дневниках Даниила Хармса за 1925 год есть запись «Стихотворения наизустные мною», и там среди стихов Северянина и других поэтов – «Поэза о Харькове».

* * *

А вот у принимавшего в Харькове Северянина Шенгели, тогда тоже эгофутуриста, но потом акмеиста, потом он сам по себе, точнее, один на один с поэзией, – стихов о Харькове нет, хотя он прожил здесь с 1914-го по 1918-й, учась на юридическом факультете университета и уйдя с головой в харьковскую литературную жизнь. Да, он, родившийся в Темрюке на Кубани, вырос у бабушки после смерти родителей – в Керчи, и это определило характер его поэзии: киммерийский. Как и Волошин – самый-самый киммериец Серебряного века, – Шенгели весь о море, о камнях, что помнят греков и скифов, об осколках. Киммерийство даже не тема, писать можно о чем угодно, а жанр, образ мыслей, и Шенгели этот образ мыслей не меняет и в Харькове.

В Харькове у Шенгели был дядя, университетский профессор химии Владимир Андреевич Дыбский, его дочь Юлия стала Шенгели женой. Точный харьковский адрес Шенгели-студента пока не разузнан, но из мемуаров поэта и переводчика Евгения Ланна, жившего в Харькове с 1907-го по 1920-й, сначала гимназиста здесь, а затем тоже студента юрфака университета, и его жены Александры Кривцовой известно, что это была «клетушка на Журавлевке в районе Технологического сада» – то есть сада технологического (ныне политехнического) института (университета): недалеко от центра, но частный, как говорится, сектор.

И те же мемуаристы, друзья Шенгели, пишут, что «из всех литераторов тогдашнего Харькова он был уже тогда поэт по профессии и призванию». Значит ли это, что и самым знаменитый? Может быть. Каждый год в Петербурге у него выходил сборник стихов, а в Харькове Шенгели был крупным, что называется, культуртрегером – организатором литературной жизни. Литературно-художественный кружок, объединивший харьковских художников, актеров, писателей, устраивавший литературные вечера, выпускавший журналы и альманахи («Сириус», «Ипокрена», «Камена», «Творчество», «Парус» и т.д.), был основан до него, в 1912-м, но уже настолько ассоциируется с ним, что и пишут – им. Есть еще одна легенда – о Шенгели в Харькове, – не знаю, как согласуется с дядей-профессором, женой и культуртрегерством: никак или частично. Михаил Гаспаров в «Записях и выписках» говорит: «В Псковской губ. еще в конце XIX в. крестьяне в голодные зимы впадали в спячку, экономя силы: просыпались раз в день съесть кусок хлеба и напиться, иногда протопить печь; называлось это «лёжка» (…так Шенгели студентом в Харькове от голода жил лёжа)».

После революции Шенгели продолжил культуртрегерскую работу на других основах, но не становясь партийным бонзой: в 1919-м – комиссар искусств в Севастополе, в 1920-м – главный редактор Одесского губиздата, в 1921-м – председатель Харьковского губернского литературного комитета, в 1922-м уехал в Москву читать курс энциклопедии стиха в Брюсовском литературно-художественном институте, и наконец, в 1925–1927-м – председатель Всероссийского союза поэтов.

И свой третий талант – теоретика-стиховеда – Шенгели тоже развил в Харькове. «Мои интересы лежали в области литературы, поэтики, языкознания, истории, истории культуры, словом, – в среде филологической, и здесь моим «университетом» была Харьковская публичная (теперь государственная научная библиотека имени Владимира Короленко, вторая крупнейшая в стране после библиотеки имени В.И. Вернадского в Киеве. – А.К.) библиотека, где я пропадал целые дни». Благодаря этому «университету» в 1920-е выйдут его «Трактат о русском стихе» и «Практическое стиховедение», а итоговая монография «Техника стиха» – уже после смерти.

Но вернемся к первому таланту. Мы сказали: киммериец Шенгели не писал стихов о Харькове – за одним исключением. Есть у него цикл сонетов о Гражданской войне, жестких по тематике. Написаны они в 1920-м в Одессе и переписаны в 1933-м. Большей частью в них говорится о Крыме, о зверствах, о кровопролитии. Но вдруг среди крымских реалий возникает Харьков. Хотя почему «возникает» – просто он растворен в них, и если б не «Сумская», его не узнать. Называется сонет «''Дух'' и ''материя''»:

Архиерей уперся: «Нет, пойду!

С крестом! На площадь!

            Прямо в омут вражий!»

Грозит погром. И партизаны

            стражей

Построились –

            предотвратить беду.

И многолетье рявкал дьякон

            ражий

И кликал клир. Толпа пошла

            в бреду,

И, тяжело мотаясь на ходу,

Хоругви золотою взмыли

            пряжей.

Но, глянув искоса, броневики

Вдруг растерзали небо

            на куски,

И в реве, визге, поросячьем

            гоне –

Как Медный всадник,

            с поднятой рукой –

Скакал матрос на рыжем

            першероне,

Из маузера кроя вдоль

            Сумской.

И возможно, что так же у Шенгели растворен Харьков в других стихах, где его нет.      

Харьков