Случай с Беллой Ахмадулиной

У Беллы и боли, и нежности хватит… Фото РИА Новости

Тем более странно вспомнить, что именно за одну из таких вещей ей когда-то сильно досталось от просвещенной аудитории.

Недавно в интернете я опять встретил ту же самую реакцию на строку Ахмадулиной, вызвавшую в свое время нешуточную злобу у некоторых ценителей поэтического слова.

«Какая наглость!» – произнес поэт, прочитав у нее: «за Мандельштама и Марину/ я отогреюсь и поем».

Наткнувшись на это замечание, я смутно припомнил, что что-то такое уже слышал, и решил первым делом перечитать эту вещь. Захотелось освежить ее в своей памяти.

Перечитал... Ну, что сказать? Пустячок. Позвали на обед, подумаешь!

Вам, конечно, интересно, кто позвал. Да вот: «Жена литературоведа, сама литературовед».

Ну то есть ее, как свадебного генерала, пригласили, чтобы настоящий живой поэт за столом ученых литературоведов присутствовал.

А только зря она усмехнулась, когда это поняла. «Ах да, – подумала, – вы хотели бы гораздо более известных любимцев муз к себе пригласить – ну, Мандельштама и Марину, например, – да вот незадача: их и на свете уже нету. Пришлось мною ограничиться. Ну ладно, поприсутствую я у вас. Покушаю хотя бы за них».

Дорого же ей обошлась эта усмешка. Как посмела! Какая наглость! Поставить себя в один ряд с Мандельштамом и Цветаевой!

Накинулись на нее утонченные знатоки поэзии яростно, как цепные псы. Накинулись так, будто и впрямь это она из тарелок святого Осипа и святой Марины пообедала, оставив их навсегда голодными.

А тут еще и литературоведы на нее обиделись, которых она задела. (По недостатку опыта и мудрости, конечно. Молодая еще была. Она потом сама говорила, что стала по-другому смотреть на литературоведов.)

Ну это я чисто умозрительно рассуждаю – про литературоведов. Мне неизвестна их реакция на это стихотворение. Но я бы сам не стерпел, если б был одним из них. И только научная объективность удержала бы меня, может быть, от резких слов в ее адрес. Впрочем, может быть, и не удержала бы. Ну как сдержаться, услышав такое:

Затем мы занялись обедом.

Я и хозяин пили ром,

нет, я пила, он этим ведал,

и все же разразился гром.

Он знал: коль ложь

не бестолкова,

она не осквернит уста,

я знала: за лукавство слова

наказывает немота.

Он, сокрушаясь бесполезно,

стал разум мой учить уму,

и я ответила любезно:

«Потом, мой друг, когда умру*,

вы мне успеете ответить.

Но как же мне с собою быть?

Ведь перед тем,

как мною ведать,

вам следует меня убить».

Это она сказала за обедом хозяину. Но все закончилось благополучно, во всяком случае, в стихотворении. В реальной жизни, думаю, все оказалось не так лучезарно.

Мы помирились

в воскресенье.

– У нас обед. А что у вас?

– А у меня стихотворенье.

Оно написано как раз.

Представляю, сколько ей пришлось претерпеть, бедной. Сколько «смущенья, надсады и горя» приняла она за эту невинную шутку. Ну это, конечно, мои догадки, может, ничего такого серьезного и не случилось, но то, что ее порицали за недостаточно почтительное обращение с дорогими именами в этом стихотворении, я помню.

Да оно-то хоть и шутка, а меня вот не отпускает: «за Мандельштама и Марину я отогреюсь и поем».

Такие человечные слова. Такая в них печаль.

Такое грациозное, изящное, непринужденно шутливое, почти пушкинское стихотворение. А ведь и кроме этого есть у нее такие слова о том же Мандельштаме, что разве тот, кто совсем уж не владеет святой наукой расслышать другого, усомнится в их искренности.

В моем кошмаре, в том раю,

Где жив он, где его я прячу,

Он сыт! И я его кормлю

огромной сладостью! И плачу!

…Да разве не заслужила она благодарность усталых сограждан одним только этим? Но признательность соотечественников, надо сказать, иногда принимает странные формы. Не раз встречал я у собратьев ее по ремеслу – иногда даже у хороших поэтов – подозрительное желание как-то умалить ее творчество, едва ли не сбросить Ахмадулину с парохода современности. Ох, и многим же строгим ее судьям стоило бы подумать, прежде чем начинать говорить о ней.