Одари меня Римом седьмым

Сосен клюевских перезвон… Иван Шишкин. Молодые сосны. Художественный музей им. Махарбека Туганова, Владикавказ

Клюев

Братских песен бревенчатый

рай,

Измарагд избяной Песнослова,

Псалмопений орфический край

Сокровенного слова хлыстова.

Знать, и нам заповедал Господь,

Избежав любострастия плена,

Умерщвлять виноградную

плоть

В Коневце по стопам Оригена.

Тем, кто ангельской попран

пятой

И в геенну низвергнут Нарыма,

Крестный путь уготован

святой

На Голгофу Четвертого Рима,

Где в аду ледяном Колымы

За свое огнепальное слово

На кострах страстотерпцев

и мы

Так же вспыхнуть, не дрогнув,

готовы.

Тень Клюева

Тень Клюева и нас усыновила,

Поэтами из гроба нарекла.

Из гроба ли? И где его могила?

Какая мгла ее заволокла?

Соснового не воскресить

Мессию,

Но с ним и мы в сиротстве

нарекли

Отечеством – небесную

Россию.

Земную ж без него не сберегли.

Северо-запад

Грозных идолов строй строг.

Совлеки с них покров тайн.

Грянь в сердца, Салехард-рок,

Докумранских яранг Рамштайн.

Твердь алмазным брызжет

огнем,

Как державинский водопад.

Над олонецким колдуном –

Кремль небесный, как Божий

град.

Не в Тоскане ли Канин нос? –

В Риме зимнем Онежских губ –

Огнепальных приют Спиноз,

Аввакумовский жаркий сруб,

Пустозёрских болот флот

Каторжанок Марьян нар,

Заполярного меда сот –

Златотканый Нарьян-Мар.

А в Плесецке – не муз ли хор?

Не ракето – балетодром,

Холмогорских холмов, гор,

Ломоносовских од гром.

Сосен клюевских перезвон,

Мангазеи речной флаг,

Мандельштамовских звезд сон,

Енисейских полей мрак.

* * *

Гробницы сень – изгнаннику

приют,

Пока в слезах Сиена и Пескара

К Равенне льнут и равенство

поют

Сирены на песках Мадагаскара,

Где ждет его не устричный

покой,

Как царственного узника

Елены,

А Муза Скорби с клюевской

клюкой

И плач Сафо на скалах

Митилены,

Не рай земной, вместилище

чудес,

Прибежище Амура и лемура,

А сумрачный и сумеречный лес

Сновидцев и провидцев –

Selva scura.

Поэт

Ди Каприо декабрьский, дикий

Парнаса первенец Рембо,

Верлена выкормыш двуликий,

Волчонок царственный, тубо!

То Маугли с лесным кларнетом,

То неумолчный какаду,

В прохладе райской нежась

летом,

Согрет и сыт зимой в аду.

Как ни лелей его, ни пестуй,

Чем ни корми его в обед –

За рифм Коринфскою невестой,

Как гончая, возьмет он след,

Где, как вселенский

Шостакович,

То арфа плачет, то фагот,

Где степь – фьюить, и был

такович! –

И Велимира отпоет.

Где холод властвует весенний

И берегом стигийских вод

По мукам странствует

Арсений,

Оплакав сына в свой черед.

Век шествует путем

колымским,

И клонится жасминный куст

К пещерам клюевским,

нарымским,

Где Данте шел и воздух густ.

Седьмой Рим

Нет, не в Чехию Чехов

чахоточный,

В карловарский камфарный

комфорт,

А в портяночный,

и обмоточный,

И чесоточный Ванинский

порт.

Прямо с треснувшей льдины

папанинской –

В тот ежовско-столыпинский

ад,

В тот булганинский,

ванинский, анненский,

С плачем старых эстонок,

Кронштадт.

Или с грифельной одой

державинской

Угодив под державный каток –

И в карсавинский Рим,

и в коржавинский

По этапу во Владивосток.

Там, в четвертом,

несмеловском, Риме –

Тот же Бог, тот же Рог

Золотой,

А в погибельном сгинешь

Нарыме –

В нем и пятый тебе

и шестой.

И в бараке колымском,

Респиги, я

Средиземный услышу твой

Рим.

Пожалей меня, Фракия,

Фригия,

Одари меня Римом седьмым,

Римским-Корсаковым

оркестрованным

Среди зимних прохлад

поутру,

Или Клюеву свыше

дарованным

На терновом нарымском

ветру.