Красота вцепилась в восторг

Куда же делась красота? Во что вылились многовековые разговоры о прекрасном?  Софи Андерсон. Весенняя красота. Частная коллекция

Во времена не столь отдаленные к оценке стихов подходили с точки зрения реализма: главное – о чем сказано, жизнь в формах самой жизни. Ну и, конечно, следили, чтобы форма не проседала. Потом ракурс изменился. В центр попало не означаемое, а означающее. «Речь чего она хочет» меняет перспективу: поднимается над формой и над содержанием, устремляется туда, куда ее влечет ее воля. Она жаждет объективно сильной речи, вызывающей, по слову того же Некрасова, восторг. Восторг, разумеется, отсылает нас не к эстетике, а к возвышенному. Приятно сидеть в каком-нибудь уютном домике и видеть, как надвигается гроза, как чернеет небо, как пролились первые капли дождя. Туристу в поле та же самая картинка вряд ли доставит удовольствие. Современная поэтическая речь, если не замыкается на содержание или на форму, работает именно с возвышенным. Она индивидуальна, поскольку каждый прячется в своем домике, и в то же время универсальна, ведь стихии, куда подверстываются человеческие страсти и политические бури, до некоторой степени понятны всем.

Куда же делась красота? Во что вылились многовековые разговоры о прекрасном? Похоже, красота вцепилась в восторг, спряталась вместе с ним в безопасное место. Эстетика сегодня душа в душу живет вместе с восторгом. Нельзя сказать, что она стала его женой, но эту девушку «обедает» именно он.

В качестве примера можно указать на поэзию Олега Асиновского. В своих теологических штудиях он входит в область мифа, превратившегося в бред. И этот бред, усиленный парадоксами и отступлениями в природу, составляет главное, осевое влечение его стиха: «Роса на снегу / Пурга на лугу / На ветру серебрится / То ниже, то выше / Капель дождя / И клубится туман / В кучевых облаках / И голова кружится / Губастая птичья / И клюв торчит/  Из губ головы / Как плавник из воды. / Как-то так возник Иерусалим / Ни души в Иерусалиме / Ни одна не воскресла, не умерла / Ибо ей, то живой, то мертвой / Легко сделать больно». Здесь означаемое предельно размыто, стерто; основная работа происходит с означающим. Речь движется легко, плавно. Эстетика полностью отдалась возвышенному. Мы воспринимаем красоту сквозь призму страсти. Красота обращена не столько на предмет (серебряный кувшин, Лаокоон, пирамида Хеопса), сколько на высказывание. В каком-то смысле она возникает как то пустое место, которое невозможно расположить на плоскости. Она явилась из ниоткуда.

Интересно, что речь как орган часто ищет другие органы. Она хочет петь, обращается к слуху. Именно здесь, в процессе этого симбиоза появляются музыкальные партитуры Сергея Бирюкова. Например, знакомый романс в стихе у него трансформируется, начинает звучать совсем иначе, чем в самом романсе, согласно походке стиха: «конец августа / песня «скоро осень / за окнами август» / как там дальше…» Порой речь хочет подвигать руками. И вот Света Литвак начинает сопровождать чтение простыми движениями, обозначая в воздухе геометрические фигуры: «Запредельности предел / Нота первонота / Просто белая стрела / Вершина / Лед / Полета».

Все эти совместные действия нескольких органов могут производить как эстетические эффекты, так и уводить в область возвышенного. Поэтическая речь в процессе реализации своих желаний не обязана ни искусству, ни философии. Она просто есть. И идет туда, куда ей вздумается.

Еще одна важная теоретическая мысль Некрасова гласит: «Поэзия занимается выделением речи из языка». Язык, с одной стороны, связан с физиологией и обнаруживает себя в процессе говорения. С другой, он метафизичен: мы всегда имеем дело с речью, а не с языком. Язык прячется, его невозможно схватить, он всегда ускользает в невербальную плоскость, уходит в складку, большинству людей, впрочем, доступную (…).

Поэтическая речь всякий раз по-разному говорит о существовании субъекта. Это может быть честный разговор с самим собой – вариации на тему исповеди, плача души о своих грехах. Или в виде отслеживания того, что вроде не поддается внешнему взгляду (…).

Пророчество в известном смысле связывает литературу и действие. Но действие не обязательно выносится в будущее. Стих способен его совершить в настоящем. Мы различаем в поэтическом тексте содержание, то, о чем говорится, и акт, то есть то, что реально делает сам стих в момент говорения. Скажем, некрасовское минималистское стихотворение «вот» на пустой странице в содержательном плане бедно. Но в плане речевого действия оно отсылает нас ко вселенной, которую невозможно описать, но которая предстает перед нами в виде слова и визуальной картинки.

«Речь чего она хочет» многое открывает в быстро меняющемся мире. Но главное – она открывает самого человека, который немыслим без этой самой речи, без плавания в море означающих.

Плавание за край света.