И гондольером кот поет

Нет сил воспеть тебя, прекрасная помойка! Фото Евгения Лесина

Одно из феноменальных качеств поэзии Елены Шварц (1948–2010) – способность материализовать, приручить, одомашнить совершенно отвлеченные, казалось бы, далекие от обыденности сюжеты и понятия. Найти для них не только выразительный, но и предельно амбивалентный образ – ироничный и точный. В поисках сравнения и облика видовые понятия или обобщения нисходят в ее стихах до низового, заурядного бытового уровня либо до мира существ, на которых человек привык смотреть едва ли не с презрением.

Седою бедною мышкой

Искусство в норку забилось

…

Скопленье луж как стадо мух

…

Апрель, удавленник, черно 

лицо твое,

Глаза серей носков несвежих

Как правило, загадкой выглядит место действия. Где все происходит? Парадоксально преображается, схлопывается и расширяется само пространство внутри стихов Шварц. Клетка тела способна раздвинуться до масштабов мира (страны, города) – и мгновенно свернуться обратно, а клочок двора с помойкой совпасть с границами Италии.

Нет сил воспеть тебя, 

прекрасная помойка!

Как на закате, разметавшись, 

ты лежишь

    со всклоченною головой

И черный кот в манишке белой 

колко

Терзает, как пьянист, 

живот тяжелый твой.

Вся в зеркалах гниющих 

в их протресках

Полынь высокая растет –

О, ты – Венеция 

(и лучше, чем Венецья),

И гондольером кот поет.

Пространство у Елены Шварц – это сцена театра, где может произойти что угодно. «Театральность», присущая ее стихам, как ни в чем другом, проявляется в особенностях пространства, у которого нет никаких неотменяемых и устойчивых качеств. Пустота сцены в зависимости от обстоятельств и мгновенного контекста становится то площадью Древнего Рима, то питерской улочкой, то внутренностью платяного шкафа. Быт сливается с метафизикой. Все пребывает в состоянии сдвига.

Сцена театра – модель космоса. Впитанный с раннего детства воздух сцены, похоже, многое определил в поэзии Елены Шварц. Ее мама, Дина Морисовна Шварц, как известно, около сорока лет заведовала литературной частью БДТ, была другом и первым помощником Товстоногова. И мироощущение поэтессы глубоко совпало, срезонировало с магическим пространством театра. Театр повлиял и на другую важную особенность стихов Елены Шварц – живую и подвижную драматургию, которая порой даже затмевает виртуозность стихосложения. Поэтические достоинства стихов велики, но увлеченный читатель перестает их замечать – забыв себя, он устремляется вдогонку за сюжетом и развитием конфликта. Все перебои ритма в стихах Шварц совершенно естественны, глубинно мотивированы – тут побежал по лестнице, там споткнулся и упал, а здесь застыл, задумался, но кто-то вдруг внезапно налетел из темноты – и так бесконечно.

Главные приметы человеческой жизни, людского взаимодействия – конфликт, непредсказуемость, столкновение. Но это же и основа спектакля, театрального действа. Всякий предмет в стихах Шварц, вторгаясь, сразу действует – поэтому и становится на миг «центром» мироздания, утверждает себя. Влияние театра придает стихам бешеную динамику.

Селедки выплюнутая глава

Пронзительно взглянула,

Хоть глаз ее давно потух,

Но тротуар его присвоил

И зренье им свое удвоил.

Трамвай ко мне, багрея, 

подлетел

И, как просвирку, тихо съел.

Каждое слово у Шварц энергично влияет на встречные образы и слова, а не стоит на месте, не спит. Все имеет свою волю к действию – иначе ее поэзия не смогла бы стать воплощением космоса и «подражанием Творцу», каким она, по сути, стала. Свобода воли осуществилась в поэтическом мире Елены Шварц на уровне букв и междометий.

Те события и конфликты, которые случаются между людьми, разворачиваются в ее стихах между вещами, идеями, явлениями и образами. А психологическая точность придает стихам обостренную жизненность. В них все «как в жизни», даже если действие развивается в потустороннем или сновидческом пространстве. Явь и сон в поэзии Шварц неразделимы, сотканы из одного вещества. Традиционная поэзия держится на узнаваемости, понятности, внятности «я». На возможности выделить разные типы лирического героя. Он может быть и вовсе условен, как в ролевой лирике, но само человеческое существо не рассыпается на атомы внутри стиха. Однако у Елены Шварц происходит именно это – тело распыляется, исчезает, а сознание живо, уцелевает и смотрит на происходящее. Есть кому увидеть собственное растворение в небытии и оплакать свое исчезновение.

На Север летит голова, 

а ноги помчались на Юг.

Вот так разорвали меня. 

Где сердца бормочущий ключ –

Там мечется куст, он красен, 

колюч.

И там мы размолоты, 

свинчены, порваны все,

Но чтоб не заметили – 

время дается и дом.

Слетая, взлетая в дыму 

кровянисто-златом,

Над бездной летим и кружим 

в колесе.

Но если тело распылено, а потом заново собрано силой духа и сознания, то перед нами – миф о воскрешении. Тема воскрешения у Елены Шварц скрепляет воедино взрыв метаморфоз. Вопреки трагизму многих стихов лейтмотивом остается неуничтожимость самой телесности, плоти, материи.

Из глаз полезли темные 

гвоздики,

я – куст из роз и незабудок сразу,

как будто мне привил садовник 

дикий

тяжелую цветочную проказу.

Бешенство метаморфоз, скорость, неожиданность, парадоксальность – не всегда увидишь за ними неистребимость и живучесть плоти. Но самые запредельные метафизические описания – вплоть до визионерства – в стихах Шварц доведены именно до телесного воплощения. Все превращается в очезримую, сотканную из плоти и одновременно – умопостигаемую реальность.

Солнце ехало вниз, и тени 

понятий длиннели.

…

Вчера гуляли мы на островах,

Как два фантома. Пруд был 

весь в экземе

И тополиным пухом запружен.

Наш разговор ловил и прятал 

в вату

Туман, ночным закатом опален.

Тело в стихах Шварц часто уподоблено земле, а земля – телу. В качестве связующего образа выступает один из самых устойчивых в ее стихах мотив еды. Все едят друг друга или оказываются съеденными. Право съесть другого – один из атрибутов божества.

Земля, земля, ты ешь людей,

Рождая им взамен

Кастальский ключ, гвоздики луч

И камень и сирень.

Земля, ты чавкаешь во тьме,

Коснеешь и растешь

И тихо вертишь на уме,

Что всех переживешь.

Путь человеческого тела – быть развоплощенным на атомы и воскреснуть в новом качестве, в новом измерении. Платить за свою «божественность» человек вынужден полным исчезновением отдельного, изолированного «я».

В стихах Елены Шварц, пожалуй, нет людей в привычном понимании (что отчасти объяснено в стихотворении «Мертвых больше»). Может, поэтому ей была важна и проза – пространство, куда можно поместить саму себя и некоторых значимых для нее людей. Стихи – не о людях, а о Боге, жизни и смерти. Но есть в них то, что неотчуждаемо и объединяет всех.

Я вспомню тотчас, что мир – 

это Крест,

Четыре животных 

его охраняют окрест,

А в центре там – сердце, 

оно все страшнее стучит.

Я вспомнила память, 

нашла золотые ключи.

Образ сердца как вселенской обители присутствует у Елены Шварц на протяжении всего поэтического пути. Мир переворачивается многократно, рвется на части, исчезает. Сердце – единственная точка опоры. Оно живо и тогда, когда тело распыляется на атомы. В метаморфозах уцелевают не разум, не логика, не самосознание, а одно лишь сердце и сердечная память. Сердце (и это понимаешь, читая Шварц) – вместилище не только жара, но и холода, и пустоты. Оно сродни метафизическому пространству театра, которое способно к бесконечным превращениям и в каком-то смысле безразлично к единичному. Большинство людей привыкли ждать от сердца лишь теплоты и сочувствия. А от кого нет сочувствия, тот «бессердечный». Но метафизическое сердце вмещает в себя иное – божественную свободу…