Екатерина Трифонова
Фото Сергея Ведяшкина / Агентство «Москва»
Правительство РФ предлагает ускорить освобождение тяжелобольных осужденных. У судей будет только 20 суток для рассмотрения соответствующего ходатайства. Администрации колоний обяжут отпускать таких заключенных немедленно, даже если постановления по ним не вступили в силу. Как считают эксперты «НГ», если отсчет жесткого срока начинать именно с момента поступления документов в суд, а не с начала болезни, то реально мало что изменится. Предлагаемая пошаговая гуманизация тюремной системы не отменяет существенных нюансов действующей процедуры.
В Госдуму поступил пакет правительственных законопроектов, который должен радикально ускорить освобождение осужденных в связи с тяжелыми болезнями. Для этого предлагается корректировка ст. 173 Уголовно-исполнительного кодекса (УИК) РФ и ст. 399 Уголовно-процессуального кодекса (УПК) РФ. Именно в последнем и предполагается закрепить жесткий срок для рассмотрения ходатайств или представлений об освобождении. Это должно быть не более 20 суток со дня поступления документов в суд. В УИК же планируется прямо прописать обязанность исправительного учреждения (ИУ) освобождать больного заключенного незамедлительно. То есть, например, не дожидаться вступления судебного постановления в законную силу и даже истечения срока апелляционного обжалования.
Управляющий партнер коллегии адвокатов «Бизнес Лигал Групп» Вероника Полякова обратила внимание «НГ» на двойственный характер предлагаемых поправок. С одной стороны, законопроекты действительно устраняют правовой вакуум. Скажем, сегодня УПК не устанавливает срока рассмотрения ходатайств об освобождении тяжелобольных, из-за чего такие люди часто месяцами ждут решения по ним. С другой стороны, течение срока устанавливается именно с момента поступления документов в суд, а не с момента болезни или подачи ходатайства. Администрация ИУ сможет и не торопиться с их направлением. «20 суток могут превратиться в те же самые месяцы ожидания для осужденного», – предупредила адвокат.
Кроме того, Полякова напомнила и о качестве тюремных медзаключений: если соответствующая комиссия работает формально или не имеет квалификации, то и ускорять процедуру в принципе не имеет смысла. «Пенитенциарная медицина находится в плачевном состоянии, врачей не хватает, лекарств и оснащений нет, диагностика на ранних стадиях запаздывает, часто нет элементарных препаратов, к сожалению, часто наступают летальные исходы, когда могли помочь, но не успели или не захотели», – пояснила она. Поправки правительства не предусматривают ни механизма обжалования возможной волокиты, ни последствий для суда, который не уложится в 20 суток. Между тем, заявила адвокат, ситуация с тяжелобольными заключенными остается сложной на фоне роста доли осужденных за тяжкие преступления на длительные сроки, а значит, испытывающих хронические заболевания. В итоге заключенные так и остаются в зависимости от администраций ИУ в вопросе освобождения, сталкиваясь с низким качеством медэкспертизы и отсутствием системы паллиативной помощи.
Адвокат московской коллегии адвокатов «Бондяков и партнеры» Диана Санникова уверена, что одно лишь указание на четкие сроки – без контроля за их соблюдением и ответственности судей – мало что гарантируют. Более того, настаивает она, иногда даже и 20 суток – это «все еще критически долго». Но главная проблема в том, что основной массив дефектов нынешней процедуры освобождения по болезни правительственная инициатива не отменяет. Адвокат напомнила «НГ», что освобождение возможно не при каждом заболевании: их перечень регламентируется постановлением правительства РФ, а сам процесс непрост на каждом своем этапе.
Так, сначала в ИУ должно быть организовано освидетельствование человека на предмет заболевания из официального перечня, по результатам которого и выносится заключение. Части они сами по себе бывают внутренне противоречивыми. При этом добиться освидетельствования очень сложно. Осужденный или его адвокат могут подать ходатайство в суд самостоятельно, но тогда заключение все равно истребуют из данного ИУ, что лишь увеличит сроки. А еще нередки случаи, когда ИУ направляет в суд письма об отсутствии необходимости освидетельствования. И тогда только на их основании в ходатайствах отказывают, хотя у судов есть право настаивать на рассмотрении. Конечно, отказы можно оспорить, но это опять же сокращает драгоценное для больного время, которое необходимо ему для лечения.
Так что поступившие в Госдуму законопроекты, подчеркнула Санникова, «никак не решают проблемы ни качества ведомственной медицины, ни контроля за предоставляемыми от нее заключениями». Кстати, заметила она, если осужденный решит действовать самостоятельно, то у него не будет надежного способа зафиксировать факт и дату подачи ходатайства. Привлечение же адвоката доступно вовсе не каждому заключенному. При этом для этапа рассмотрения судом ходатайства отсутствуют какие-либо сроки, так что эти материалы могут пролежать без движения неопределенное время. Суды нередко обосновывают свои отказы отрицательной характеристикой, тяжестью преступления, отсутствием поощрений, места жительства или социальных связей, а также тем, что за осужденным в ИУ осуществляется надлежащий уход и лечение. А иногда суды и вовсе ссылаются на то, что заболевание получено до совершения преступления. Оценивают они и сведения из ИУ о стабилизации состояния и положительной динамике лечения, но у судов нет обязанности устанавливать, насколько это соответствует реальности.
В целом, по мнению Санниковой, сокращение срока рассмотрения ходатайств – это правильный, но крайне небольшой шаг, который не устраняет основных проблем. Ни затягивания с медицинскими освидетельствованиями, ни отсутствия контроля над внутриведомственной медкомиссией, ни права судов ставить на чаши весов жизнь тяжелобольного человека и его хорошее поведение в колонии.
На первый взгляд, подтвердил «НГ» адвокат московской коллегии адвокатов «СедЛекс» Константин Горин, поправки в УИК и УПК – это редкий пример законодательной инициативы, где гуманность и практическая необходимость совпадают почти без остатка. Однако за формулировкой «ускорить процедуру» скрывается более сложный вопрос: способна ли норма о сроках изменить систему, в которой человек может годами ждать не свободы, а просто направления документов в суд? Он напомнил, что российское право давно признает: лишение свободы не должно превращаться в медленную смерть. Поэтому ст. 81 Уголовного кодекса (УК) РФ допускает освобождение осужденного, заболевшего после приговора тяжелой болезнью. А механизм этого закреплен постановлением правительства РФ № 54 от 6 февраля 2004 года, которое утвердило перечень заболеваний и порядок медосвидетельствования. Но поскольку это не решило проблем со сроками, то «право на освобождение существовало на бумаге, тогда как в реальности человек нередко оставался за решеткой до самого конца».
Как отметил Горин, переломным стал 2024 год, когда Верховный суд РФ предложил дополнить ст. 399 УПК нормой о немедленном исполнении решения об освобождении по болезни. До того осужденный оставался в колонии еще минимум 15 суток, которые отводятся на обжалование судебных решений. «Государство впервые внятно признало, что жизнь и здоровье тяжелобольного человека важнее формального срока обжалования», – подчеркнул адвокат. Но до сих пор в УПК не установлено, за какое время суд обязан рассмотреть вопрос об освобождении, именно эта неопределенность и превращает процедуру в испытание на выносливость. Законопроект предлагает 20-суточный срок не с момента постановки диагноза или даты обращения заключенного, а со дня поступления в суд ходатайства вместе с медзаключением и личным делом, что формально тоже большой прогресс. Но в этой же формулировке заложен и главный риск – до передачи полного пакета документов в суд срок немедленного освобождения по сути и не начинается.При этом главное значение нынешней инициативы – это смена логики, считает Горин. Овобождение тяжелобольного человека перестает быть вопросом, который можно бесконечно откладывать «до уточнения документов», государство берет на себя обязанность действовать в конкретно измеримом времени. Но 20 суток это срок для суда, а не для всей системы, а нередко наиболее длительный и непрозрачный этап происходит раньше: формирование личного дела, медкомиссия, получение заключений, организация обследования, конвой, запросы в гражданские медучреждения. Если здесь документы задерживаются неделями, то судебный дедлайн вроде бы формально соблюден, но человек по-прежнему не получает своевременной помощи.
Есть еще и другое ограничение реформы: новации связываются со ст. 399 УПК, то есть с исполнением приговора, а значит, адресованы прежде всего осужденным. Тяжелобольные лица, находящиеся в СИЗО на стадии следствия или судебного разбирательства, остаются за пределами прямого действия нововведения, хотя именно они нередко оказываются в наиболее уязвимом положении. Наконец, в проектах законов не видно персональной ответственности за срыв сроков, а без нее любой дедлайн рискует превратиться в декларацию, когда проверка формального соблюдения процедуры подменит собой реальные решения о судьбах людей.
Поэтому, чтобы инициатива не осталась косметическими поправками, а стала действенным механизмом защиты права на жизнь, Горин предложил дополнить ее еще несколькими нормами. Например, установить максимальный срок для администрации ИУ на подготовку и направление документов в суд – скажем, не более 10 дней с момента выявления заболевания из официального перечня. Также следовало бы распространить ускоренный порядок и на СИЗО, предусмотрев для подследственных с тяжелыми заболеваниями сокращенный срок рассмотрения вопроса об изменении меры пресечения. И, конечно, надо установить ответственность должностных лиц за волокиту, гарантировать суду возможность учитывать заключения независимых гражданских специалистов, ввести публичную отчетность о сроках рассмотрения таких дел.
