Ярослав Соколов
Выгорание в помогающих профессиях начинается не с ненависти к работе, а с долгого контакта с чужой болью. Фото Vecteezy
Пациент вышел из кабинета, дверь закрылась, но в воздухе будто повисли невысказанные слова. На столе – стакан с водой, смятая салфетка. Тишина осязаема, из нее не сразу получается выйти.
Анна Сергеевна – психолог кризисного центра. После таких встреч она берет паузу – 15 минут тишины: чай, вид в окно, несколько минут наедине с собой. «Я не могу после женщины, которая рассказывала, как ее били, сразу сказать следующей: «Здравствуйте, проходите», – говорит она. – Тогда я превращусь в регистратуру боли. А мне надо остаться живым человеком».
Она работает с женщинами, пережившими домашнее насилие. Важнее слов – паузы, дрожь в голосе, избегающий взгляд. Женщина может прийти с синяками и спрашивать не «как уйти?», а «как сделать, чтобы он больше так не делал?». Может ждать сообщения от того, кто ее обидел, даже находясь в кризисном центре.
Одна клиентка после побоев сказала, что хочет вернуться домой: муж обещал лечиться и писал: «Без тебя пропаду». После этой встречи Анна Сергеевна неделю плохо спала.
«Самое трудное – не начать принимать решения за человека, – признается она. – Хочется крикнуть «Беги немедленно!». Но если я буду давить, стану еще одним, кто решает за нее. Поэтому я не спасатель. Я – проводник. Иногда моя работа – просто быть рядом».
Игорь Дмитриевич работает в сфере паллиативной помощи. Его пациенты не выздоровеют. Задача – не победить смерть, а сделать оставшееся время по-человечески достойным. «Я долго учился не говорить лишнего, – делится он. – Врачей учат действовать, а здесь ты часто не можешь ничего исправить. Я научился говорить: «Я рядом» – это честнее, чем «Я все исправлю».
Родные пациентов задают одни и те же вопросы: сколько осталось? будет ли больно? Он отвечает спокойно. Если он, врач, потеряет опору, опереться будет не на кого.
«У меня был пациент, который все время извинялся – за слабость, за то, что не может встать, – вспоминает Игорь Дмитриевич. – Человек умирает и извиняется, что доставляет неудобства. Я тогда вышел из квартиры и 10 минут просто стоял у подъезда».
После смен он идет в парк: смотрит на деревья, птиц. «Дерево растет без меня. Птичка поет без меня, – говорит он. – Это помогает восстановиться».
Выгорание в помогающих профессиях начинается не с ненависти к работе, а с долгого контакта с чужой болью: сначала стараешься выдержать все, потом хуже спишь, раздражаешься на близких… И пугаешься уже не клиента, а самого себя.
Марина – социальный работник в детском доме. Готовит подростков к выпуску: помогает с документами, выбором колледжей, поиском жилья, обучает бытовым навыкам. За каждой задачей стоит главный вопрос: как научить самостоятельности человека, который привык, что взрослые либо исчезают, либо жестко контролируют?
Одна девочка, которую Марина вела почти год, сбежала перед выпуском – связалась с сомнительной компанией. Марина искала ее три дня: звонила знакомым, ездила по адресам, обращалась в полицию. «Я тогда впервые подумала: все, я больше не могу, – говорит она. – Ты вкладываешься, строишь план, а человек в один вечер все ломает. Потом поняла: она не план ломает. Она проверяет, буду ли я искать».
У тихих людей поддержки общая проблема: их труд замечают только при провале. Тогда сбегаются репортеры, соцсети наполняются гневными комментариями. А когда все хорошо – тишина. Ежедневная кропотливая работа остается невидимой.
Алексей приходит в хоспис волонтером по субботам. Сначала он хотел быть полезным: читать, веселить, приносить апельсины. Но однажды дедушка, постоялец хосписа, попросил: «Посиди и подержи меня за руку, пока я усну».
Алексей просидел так два часа: «Я понял: иногда вся помощь – это не убрать боль, а не оставить человека одного с ней».
Елена Викторовна, педагог‑дефектолог, работает с детьми, с пациентами, у которых расстройство аутистического спектра, РАС. Ее результат не всегда можно измерить цифрами. Иногда месяц работы – это «ребенок впервые не убежал из кабинета» или «посмотрел в глаза». «Бывают дни, когда кажется, что прогресса нет вообще, – признается она. – Но потом ребенок вдруг повторяет слово, которое ты с ним месяцами отрабатывала. И ты снова понимаешь, зачем пришла».
Раз в месяц Елена Викторовна встречается с коллегами – поговорить без диагнозов и отчетов: пьют чай, делятся переживаниями. Это профессиональная гигиена, супервизия, прогулки после смены, душ как граница между работой и домом.
Вечером в кризисном центре Анна Сергеевна закрывает кабинет. На столе – кружка с надписью «Лучший в мире психолог», стопка карточек, плед на спинке кресла, пустая коробка из-под салфеток.
В коридоре ее догоняет женщина с синяками, с телефоном в руке. «Можно я вам завтра позвоню?» – спрашивает она. Анна Сергеевна на секунду закрывает глаза. Дома ждет ужин, тишина, ребенок.
«Звоните сразу в полицию, если он снова поднимет на вас руку», – твердо говорит она после паузы. А мысленно добавляет: «Хотя я знаю, что вы не позвоните. Он извинится, вы поверите, и все повторится».
И все же отвечает: «Приходите завтра. Я буду здесь. Обязательно».
Я решаюсь задать вопрос: «Анна Сергеевна, а зачем вам все это? Могли бы устроиться в частную клинику, с комфортными клиентами. Почему остаетесь здесь?»
«Потому что кто-то должен быть здесь, – без пафоса отвечает она. – Кто‑то должен знать, что «недостаточно прогресса» – это тоже прогресс. Что «позвонил» – значит, еще не потерял надежду. Да, это выматывает. Но если не мы, то кто? Если не здесь, то где?»
