Мария Давыдова
В больших городах древесная красота особенно заметна. Фото Александра Анашкина
А где же каша?
Когда Петя был маленький, он был очень нетерпеливый и вдобавок чрезвычайно противно орал басом. Буквально ни минуты не соглашался подождать чего бы то ни было. Чтобы избежать душераздирающих воплей, я придумала, что, прежде чем пригласить ребенка, скажем, к трапезе, нужно заранее подготовить все до мелочей: сварить, покрошить, провернуть, остудить – что там еще, не помню. Когда его величество ребенок прибудет, остается лишь засунуть его в стул (он же стол) – оп-ля, готово: ложку в руки и вперед.
Повинуясь эти правилам, я как-то утром, проводив старшего сына Даню в школу, сварила кашу, остудила ее, налила в пластиковую Петькину тарелку, и только потом мы пошли в кухню – завтракать. Помыли, не торопясь, руки, я ухватила сына под мышки, засунула в стуло-стол, вложила ему в руку ложку...
А где же каша?
Поворачиваюсь, батюшки мои – тарелка-то пустая, даже чистая, и каши в ней как и не было.
Тут у меня произошла такая секундная пауза, когда ты силишься сообразить «а был ли мальчик» – варила ли ты правда эту проклятую кашу, или, может, то был сон наяву.
А между тем боковым зрением и накопленным жизненным опытом вижу я, что лимит детского терпения исчерпан: кое-кто морщит некрасиво рот и готовится заорать. И тем же боковым зрением в другом углу кухни замечаю кота, который только что откушал утреннюю порцию мясца, потом, как я внезапно понимаю, заполировал его Петькиной овсянкой и теперь безмятежно облизывает усы.
Тучи над моей головой сгущаются, и скандал зреет – а я с детства не могу терпеть скандалов. Хватаю в совершеннейшем отчаянии и злобе веник и с криком «ах ты, гадина!» принимаюсь на глазах у сына гоняться за котом.
Ребенок, который теперь присутствует на первом в своей жизни спектакле, совершенно передумывает орать, распахивает пошире глаза-блюдца и завороженно впитывает в себя происходящее. Смотрит. Слушает:
– Ах ты, гадина! Гадина кошачья! Кто детскую кашу съел?! Вот я тебе покажу!
Бац-бац веником – мимо. Кот проворный. Ага, попала – получай!
Кот спасается на шкаф.
– Вот только слезь! Только слезь! И не подходи ко мне больше, видеть тебя не хочу!
Новая каша стынет в другой тарелке. Постепенно все стихает.
Проходит десять дней.
Почему-то я хорошо помню, что прошло именно десять дней. В тот день мы с Петей ходили, кто в коляске, кто пешком, встречать Даню из школы. Пришли домой. Я согрела обед, проследила за мытьем лап, засунула Петю в стуло-стол...
И вот мы со старшим сыном за большим столом обедаем и тихо беседуем о своем, а Петя за своим, за маленьким, – тишина и благолепие.
Тут в кухню заходит кот Марсик – проверить на всякий случай миски: мало ли что – и почти одновременно в тишине раздается, громко и отчетливо, детский голосок:
– Гадиняяя! Га-ди-няяя!
Петя, надо сказать, тогда только еще начинал говорить и лексическим разнообразием нас не баловал. От неожиданности мы с Данькой аж замерли «с куском во рту».
Потом Даня осторожненько так, елейным голоском тихонько спрашивает:
– Петенька, кто гадина? Кто?
– Ко-о-от, – и указывает для верности пухлой ручкой на кота.
– А почему наш кот гадина?
– Кашу съе-е-ель!
Десять дней протекали в детской голове неторопливые анализ, синтез и еще что там полагается, и вот наконец процесс завершился ко всеобщему удовольствию.
Что это будет значить для меня лично и конкретно, я узнала тем же вечером, когда мы с сыном оказались на детской площадке и какой-то мальчик постарше попытался спихнуть моего малыша с горки. Петр повернулся, строго поглядел обидчику в лицо и громко, отчетливо, на всю детскую площадку вынес определение:
– Гадиняяя! Гадиняяя!
Дальше не менее полугода ребенок ругался гадиной направо и налево, мамы и бабушки возмущенно качали головами и поджимали губки при виде меня, а другие детки активно обучались новой лексике. Никакие увещевания не помогали.
Что касается кота, тот так и остался на всю жизнь кошачьей гадиной – бывало, чешешь мохнатое пузо и приговариваешь нежно:
– Гадиняяя! Кашу съель!
А кот и тому рад – растянется мохнатой колбасой поперек дивана и мурчит: что возьмешь с этих странных людишек, гадина так гадина, лишь бы кормили да чесали поусерднее.
Она не кусается
Петю проводила в воскресенье утром на репетицию и еду обратно на его самокате. Представьте себе: цветущая аллея, птички поют, солнышко припекает, травка – это самое – зеленеет, одуванчики доверчиво тянут к солнцу круглые головки и всякая такая чепуха.
Вдруг сзади дикий крик:
– Не бойтесь! Не бойтесь! Она не кусается!
На этом месте, самом что ни на есть ровном, я от неожиданности и общей растренированности чуть не падаю с самоката. Вернее, падаю, но как-то очень удачно, успев подрулить в эти самые доверчивые одуванчики, прочь от асфальта, а также разбитых локтей и коленок. И уже сидя попой в слегка шокированных непрошеным визитом одуванчиках, принимаюсь вертеть головой, высматривая собаку Баскервилей, которая – подумать только, какая удача – не кусается.
Никого и ничего. Ни Баскервилей, ни поменьше – ничегошеньки. Только птички поют. Потом из травы выныривает нечто эфемерное на паучьих ножках. Следом за ним второе – еще более трепетное. Эфемерные видят меня, страшно пугаются и кидаются прочь. В этот самый момент снова раздается трубный глас:
– Не бойтесь! Не бойтесь! Она не кусается!
И это чистая правда: я действительно не кусаюсь, спросите хоть кого. И незачем было так орать – вредно для собачьего здоровья!
Баловень судьбы
В окошке автобуса никакой осени и в помине нет: что не зеленеет, то свернулось в трубочку и сделалось противного коричневого цвета – лето-то какое было, сухое и жаркое.
Вот она, первая, ближайшая, линия деревьев – пыльная и зеленая.
А второй линии вообще больше нет: вместо нее тянется, сколько хватает глаз, длинный, глубокий, сложный котлован – бетонные плиты, урчащие машины, люди в касках. Все зеленые насаждения ухнули в этот котлован и сгинули в нем без следа. И только на краю траншеи торчит одно-единственное дерево – дерево-везунчик, баловень судьбы. Оказалось чуть дальше от края, чем остальные, и его пожалели, не срубили – пусть растет, а мы, так и быть, рядом постоим со своими экскаваторами.
И вот это одинокое дерево раскрасилось в такие ослепительные цвета – золотой, багряный, оранжевый, пурпурный, лимонно-желтый, что хочется зажмуриться и сказать «не может быть». Не может быть, а вот бывает.
Ему бы, такому красивому дереву, где-нибудь в Павловске стоять на берегу пруда – а оно здесь уродилось, в пыльной промзоне.
Я подумала: оно почему такое красивое – одно на всю округу? А это оно так радуется, что не угодило под ковш, и как умеет, говорит рабочим «спасибо» за свою спасенную деревянную жизнь.
Золотой водитель
Ехали сегодня в троллейбусе, водитель вышел, опустил подножку, закатил юношу в инвалидной коляске в салон, пристроил к поручню, вежливо подвинул велосипедиста: здесь место для коляски. Выскочил, заскочил в свою дверь – поехали.
Старушка входит с видимым трудом в переднюю дверь: пенсионная карточка не читается, проход не открывается – не нырять же ей под турникет. Водитель вышел, открыл все двери, руку подставил крендельком, извлек старушку из салона и водворил в среднюю дверь. Заскочил на свое место, двери закрыл – поехали.
Нескольких человек на остановках турникет пропустил, потом опять заартачился: только что купленный у водителя билет не читает. Девушка махнула рукой, нырнула под турникет, дальше две дамы с тележками: водитель подхватил тележки с двух боков, выскочил с ними, водворил в среднюю дверь, следом дам подсадил.
Еще через две остановки юноше в коляске пора выходить: снова водитель опустил подножку, выкатил, помахал рукой вслед, заскочил – поехали...
Кто-то спиной к водителю сидит в салоне и ворчит: мол, чего это то и дело стоим?!
Ему дамы с тележками, хором:
– Не ругайтесь, у нас золотой водитель!
комментарии(0)