Молчал, скрывался и таил

Церковь Благовещения  Пресвятой Богородицы в селе Братовщина, где в церковной ограде похоронен мой дед – протоиерей Виталий Кудрявцев.  Фото автора

Помню его высоким, статным, с белоснежной головой и длинной бородой. Одет в широкую длинную рубаху, подпоясанную ремнем, наподобие той, что носил Лев Толстой. Светло-серые глаза смотрят внимательно и серьезно.

Папа рассказывал, что у дедушки было 14 своих детей и один приемный. По характеру дед был суров, немногословен. Воспитывал свою многочисленную команду, приучая сыновей к труду и послушанию. За обедом строго соблюдалась очередность, если кто-то тянулся ложкой к общей супнице прежде старших, мог деревянной ложкой по лбу получить.

В доме деда было довольно обширное пространство с русской печкой и большим столом. В их с бабушкой спальне всегда царил полумрак, лишь в лампаде теплился огонек, освещавший какую-то картину. Стоял незнакомый особенный запах – потом я узнала, что так пахнет ладан, а картина на стене была иконой. В углу стоял высокий раскладной столик с покатым матерчатым верхом – аналой, на нем огромная книга.

Мне, пятилетней, запрещалось входить в эту комнату. Все же любопытство брало верх, и я потихоньку заглядывала в дверную щелочку. Видна была только дедушкина спина в каком-то длинном облачении, слегка склонившаяся над книгой. Дед что-то негромко читал вслух на малопонятном наречии... Я на цыпочках отходила от двери.

Бабушка была с греческими корнями по отцовской линии, небольшого роста, черноволосая, с карими глазами и очень добрая. Готовила простую, но очень вкусную еду – пшенную кашу, томленную в русской печке, а дед часто приговаривал: «Щи да каша – пища наша». Летом он поднимался с рассветом и до завтрака работал в саду. За столом объяснял нам, что плоды и цветы – напоминание людям об утраченном рае. В саду при мне посадил дерево с маленькими веселыми желто-красными «райскими» яблочками.

Каких только сортов яблок я там не перепробовала! Осенью в сенях стоял головокружительный запах антоновки, а анис дозревал у бабушки под периной, откуда она, откинув край, доставала нам, детям, это темно-красное лакомство.

После завтрака дед складывал свою одежду, напоминавшую длинную накидку, в дорожный мешок и куда-то уходил. Тогда я тайком открывала выдвижные ящики тяжелого письменного стола в гостиной и рассматривала их содержимое. Особенно нравилась мне потертая жестяная коробка из-под печенья с выдавленным на крышке рисунком. В ней лежала старинная бумажка размером в полтетради красного цвета и c надписью «500 рублей» – никогда не видела таких прежде. Страсть как хотелось узнать, что значили все эти вещи и куда дед уходит до самой ночи, но я не решалась задавать вопросы – не одобрял дед праздного любопытства...

Узнала я обо всем спустя много лет на его похоронах в подмосковном поселке Братовщина (белокаменная с изумрудного цвета куполом Благовещенская церковь с табличкой «Построена в 1815 году» показалась мне очень красивой). Оказывается, дед был священником и в церковь ходил тайком от нас – сказалась многолетняя привычка опасаться гонений на духовенство после революции. Поневоле пришлось деду следовать философическому Тютчеву: «Молчи, скрывайся и таи...»

Что же таила судьба моего деда Виталия? Своими расспросами о его жизни я не давала покоя папе и его младшему брату. В семье считалось, что отец деда был из крестьян, однако в епархиальных списках Нижегородской губернии, где жила его семья, нашлось множество священнослужителей c фамилией Кудрявцев, которую носил дед. Среди них были и дьяконы, и пономари, и священники.

Это и неудивительно – ведь в одном Арзамасе в XIX веке насчитывалось 30 церквей и 4 монастыря. Выходит, дед был потомственным священником. В молодости закончил он духовное училище, куда по давнему негласному правилу отбирали красивых, высоких и сильных юношей с хорошим голосом, и cразу был направлен священником в царскую армию. В 1901 году даже получил медаль Николая II за поход в Китай во время так называемого «боксерского восстания».

Уехав из Маньчжурии, дед женился и вместе с малолетними детьми в начале ХХ века поселился при монастыре вблизи Арзамаса, где получил надел земли для ведения хозяйства в селе Тоузаково. Одного из своих старших сыновей, Ваню – моего папу, дед определил в Арзамасское реальное училище, где тот оказался в одном классе с Аркашей Голиковым – будущим Аркадием Гайдаром.

В первое время после революции жизнь в небольшом уездном городке текла спокойно – вплоть до 1918 года, когда жизнь семьи Кудрявцевых круто изменилась: большевики взяли курс на искоренение религии. Перемены почувствовались и в реальном училище Арзамаса – сначала там отменили общую молитву перед началом уроков, а затем упразднили предмет «Закон Божий».

Когда в 1918 году был издан декрет – отделение церкви от государства, Ленин написал Дзержинскому: «Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады». А уже в 1919 году вождь приказывает: представителей духовенства «арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше».

Наступила страшная повседневность – «красный террор». Архивы того времени полны свидетельств нечеловеческих мучений и издевательств над духовенством в 20-е годы. И в жизни деда были устрашающие моменты, но, как говорится, Бог миловал – накануне закрытия монастыря пришли к нему добрые люди, знавшие, что у деда 15 детей, и предупредили – ночью должны его арестовать. Не дожидаясь вечера, дед собрался со всем своим «выводком» и уехал как можно дальше от товарищей из ВЧК – на Дальний Восток.

Так начались его скитания. Рисковал он в этих скитаниях сильно – монахи доверили ему на сохранение монастырскую казну. Как он ее прятал в те годы, одному Богу известно. Нетрудно представить, какие опасности его подстерегали – могли ведь не только ограбить, но и расстрелять! По счастью, во Владивостоке повезло ему найти работу сторожа в порту, но, как бы трудно семье ни приходилось, доверенные ему деньги и золото он не растратил, не одно десятилетие берег и сохранял.

К 30-м годам преследования духовенства постепенно уменьшились, акцент уже был сделан на политические дела. Большинству сыновей деда удалось получить высшее образование, при поступлении в институт в графе происхождение указывали – из крестьян, а мой папа, талантливый экономист, даже устроился экспертом в Госстрой СССР. Тогда он и деда с младшими братьями смог перевезти поближе к Москве и договориться, чтобы деда взяли комендантом в строившийся дачный поселок Госплана. Помогла в этом деле его дружба с Аркадием Гайдаром. Детская дружба крепкая – не важно, что один мальчик был поповским сыном, а другой – сыном комиссара Красной армии. Не раз и не два выручал Гайдар папу в трудные моменты его взрослой жизни.

Цель своей жизни дед видел в Богопознании, и вера его не слабела с годами. Поблизости с дачным поселком была церковь, построенная из остатков каменного путевого дворца, возведенного в старину для отдыха царской семьи по пути на богомолье в Троице-Сергиеву лавру. Храм этот был закрыт в 1934 году, иконы, как водится, сожжены, а роспись стен с библейскими сценами уничтожена. В храме устроили мастерские по изготовлению веревок...

Уже после войны вышло разрешение вновь открыть церковь Благовещения Пресвятой Богородицы – вот туда-то дед и передал деньги монастырской братии на восстановление храма. Cтены расписали заново, для иконостаса привезли из Ярославля иконы; деду было дано право присутствовать на богослужении в одежде протоиерея.

А вот из его личных вещей ничего не уцелело в пожаре, случившимся уже после его кончины. В память о нем осталась лишь маленькая иконка Серафима Саровского, которую носил он с собой во время долгих жизненных скитаний.

Я очень дорожу этой семейной реликвией и преклоняюсь перед дедом за его подвижничество. Какую красоту помог возвратить людям – замечательный памятник архитектуры! И один из старейших духовных центров России, в котором бывали Дмитрий Донской, Иван Грозный, Борис Годунов и семья Романовых.