Мария Давыдова
Город лежит под нами... Фото Евгения Никитина
Февральское небо расчистилось и сделалось ласковым и синим, как в Сан-Ремо (никогда не была в Сан-Ремо), выглянуло золотое солнце, шпили и купола засияли, капель заскворчала, сосульки засверкали. Тротуары растаяли, дома приосанились и помолодели, прохожие разулыбались и на всякий случай отступили подальше от кровли домов – во избежание. Маршрут в день рождения сына включал одно отчетливо высказанное именинником желание: залезть на Исаакий. Взяли курс на Невский и скоро уперлись в Гостиный двор «с изнанки», то есть с улицы Садовой («А она за мной, за мной, по Садовой, по Сенной...»). За нами мочалка по Садовой не гналась, поэтому мы пошли себе вразвалочку, не торопясь. Гостиный – это целый квартал, маленький город в большом. Вот идем мы по длинной внешней галерее Гостиного двора, и конца ей решительно не видно. Тут именинник произносит басом волшебное слово:
– Пышки!
– Где пышки, где?!
– Да вон, прошли уже.
Возвращаемся – и впрямь пышки. Непарадные, не с фасада, для своих. Проще сказать, забегаловка. Будто время замерло – столики какие-то подозрительные, от которых слегка щемит в груди. Лица ленинградцев будто знакомые. Пудра та самая – какая надо пудра, а не та, что сейчас. Отдельно взятая пышка... да это и не пышка вовсе, это портал. В открытую дверь вливаются и врываются бесконечная синева и весенний ветер. Вероятно, тут-то со мной и случилось что-то такое – не до конца понятное. Весенние каникулы, я у бабушки с дедушкой в гостях и брожу по любимому городу. Этот город – он весь мой, буду ходить сколько захочу и еще немного. Ноги? Ноги не отвалятся, хотя поболят, конечно, на другой день. Бабушка – та да, будет ругать, что долго бродила. Но ругать будет недолго – бабушка добрая. Весенний ветер, кудри, Невский... А впрочем, может быть, это в пышки чего-то такого подмешали. Прямо в тесто. Потом испекли и подали вместе с воспоминаниями.
Итак, идем дальше, но уже не совсем прежние идем – приобщившиеся красоты, весны и пышек. Обходим Гостиный, выходим на Невский, берем курс на Исаакий мимо каланчи пожарной. Сын спрашивает:
– А сюда можно залезть?
– Нет, что ты, нельзя! Там закрыто сроду.
– Почему же тогда написано, что можно?
И впрямь написано, что можно. Можно подняться на Думскую башню, она же каланча. Я пребываю в своем времени – тогда было нельзя. Сын в своем – теперь можно. Значит, мы и есть путешественники во времени – каждый в собственном.
Одним махом решились на восхождение. Я в этот момент совсем забыла про коленку и прочие отягчающие факторы. Честно забыла: помните же – каникулы, кудри, пышки, портал. А про 233 ступени так и вовсе не знала, а то бы, может, и не полезла. И хорошо, что не знала. Там, внутри Думской башни, сначала ступени, потом снова ступени, потом винтовая лестница до самой кассы. Дальше уже можно потихоньку ползти наверх по узенькой винтовой лестнице, с отдыхом и любованием в окошки на внутренних площадках. Потом долезаешь до часов. Часовой механизм весь наружу: отлично виден, а сделан аж в 1883 году. Прочла, что часы от династии часовщиков Винтер отбивают ход также на Адмиралтействе и на здании Московского вокзала. Еще прочла, что часы на башне еженедельно заводят вручную – для этого нужно поднять три тяжелые гири, а чтобы завести механизм, приходится сделать 760 оборотов. Наверное, Самсона какого-нибудь оформили для этого на ставку – чтобы уже перестал наконец раздирать пасть льву и занялся полезным делом.
Часы подсоединены к колоколам, большим и маленьким. Маленькие звонят каждые четверть часа, а большие делают БОМ-М-М басом по более важному поводу: когда один час сменяет другой. Приходить лучше всего в двенадцать – тогда можно послушать двенадцать ударов и посмотреть, как двенадцать раз повернется большое колесо и натянутся стальные тросы. Ночью часы тоже легко услышать, только уже снизу, конечно. Днем же красота – в ушах гудит и плывешь вместе со звуком над городом. А лестница-то винтовая и с каждым ярусом становится все уже. Под самой под остроконечной крышей тех, кто долез, встречает специальный человек: вежливо здоровается и смотрит... кажется, в газету он смотрит. Ну, может, когда аншлаг, смотрит, чтобы все одновременно не вылезали наружу, на узенькую открытую галерею на верхушке башни. Но аншлага не было, мы оказались практически наедине с целым городом, поэтому человек и смотрел в газету. Мы же тем временем смотрели по сторонам в немом восторге:
– Вон-во-он там, гляди, верфи, порт. А там Стрелка; вот Петропавловка; там Васильевский. А тут, смотри, лавра. Казанский, за ним Исаакий – сияют куполами на солнце. Вот Адмиралтейство.
Старый город лежит под нами, греет разноцветные лоскуты крыш, купается в синем и показывается счастливчикам в самом своем парадном платье. Счастливчики – это мы. Конечно, ноги мои могут иметь на этот счет собственное, отличающееся от общепринятого мнение. Но так как они, ноги, временно отключены от головы, то слова им никто не дает.
Взрослому сыну на башне подарили шарик. Красный шарик в виде сердечка, на красной палочке. На шарике нарисована Думская башня. С этим шариком именинник бодро спустился вниз. Вышел на Невский. По каналу Грибоедова дошел до грифонов и сфотографировался с ними. Золотые крылья у грифонов на ярком солнце кажутся прозрачными. Вы знали? Я раньше не замечала.
Потом шарик посетил Казанский собор, где пытался стыдливо спрятаться за спиной хозяина, но все равно был отчетливо виден в перекрестных потоках света из больших стрельчатых окон. Потом сидел в кафе. Гулял. Дошел до Исаакия. Тут обнаружилось счастливое стечение обстоятельств: в среду на третьей неделе каждого месяца, да еще зимой, собор решительно и бесповоротно закрыт. Вместе с колоннадой, разумеется. Насколько это обстоятельство счастливое, я в полной мере смогла оценить уже дома, когда обнаружила, что поднимаю ноги на диван по очереди с помощью двух рук, силы духа и выражений сомнительного рода. Что было бы, если бы... А я бы точно полезла на колоннаду – с головой-то, отключенной от разума, отчего бы и не полезть! Ну вот не знаю, что было бы, если бы, учитывая 262 ступени, мороз, солнце и железную лестницу наверху, открытую всем ветрам.
Мы подмерзли, а красному шарику хоть бы что.
Безумная идея увидеть Новую Голландию закончилась предсказуемо. Сперва мы шли вдоль Мойки – болтали, фотографировали и вспоминали знаменитую школу ленинградской гравюры. Там, на набережной, действие пончика, видимо, начало слабеть, поэтому голос ног слышался все отчетливей. Не могу пожаловаться – сперва они лишь вежливо намекали. Голова находилась в противофазе, поэтому не внимала. Ноги между тем становились все настойчивей. Завершилось все следующим диалогом с сыном:
– Сын, кажется, я больше не могу идти.
– Хи-хи, тут недалеко осталось, приободрись.
Еще через пять минут:
– Повторяю, кажется, я больше не могу идти!
– Ой, ну тут совсем рядом, неужели не дойдешь?!.
Иии... через еще пять минут обнаружилось, что сделать следующий шаг я не могу – нога просто не поднимается:
– Ну, ноги, ну, дорогие, ну, пожалуйста, ну, еще чуть-чуть!
– Мы глупой голове говорили?! Мы ее, временно двадцатилетнюю, предупреждали?!
– Как же я теперь?
– А вот как хочешь – стой, за перила держись, вспоминай про пончики своей юности и ветер в волосах.
Сын испугался:
– Мама, как же мы теперь?
Мама испугалась:
– Сын, как же мы теперь?
Один шарик на палочке не испугался. Поглядел на Новую Голландию и в такси доехал до Невского. А тааам... Там пышечная. Ну, вот: началось путешествие с пышечной, закончилось тоже, только другой, по соседству. Эта была – вылитый привет из 90-х и набита посетителями под завязку. Старенькая бабушка с палочкой тихонько отошла от стойки с пустыми руками и поместилась в уголке рядом с другой дамой преклонных лет. Глядь – очень веселая и ласковая местная подавальщица через пять минут несет той бабушке, которая постарше, пышки на тарелочке и стаканчик с горячим чаем. Между тем бабушка достает кошелечек и хочет отблагодарить добрую работницу.
– Я тут вам приготовила... (достает аккуратно расправленные рубли).
– Спрячьте, не то обижусь!
– Но все же! Я и так у вас на постоянном спецобслуживании, мне неловко...
– Спрячьте, я вам говорю! Обижусь я! Лучше чайку попейте, пока не остыл. На здоровье! На здоровье! Расскажете потом, как себя чувствуете.
Как себя чувствовала бабушка, мы услыхать не успели, потому что в этот момент из-под нашего столика раздался очень громкий хлопок: бум-с! Верный наш товарищ и спутник, честно проживший с нами этот невиданной красоты день, лопнул под столиком – видимо, от обилия впечатлений. Как в замедленной съемке, вижу: к нам запнувшаяся на полуслове поворачивается с открытым ртом веселая подавальщица. Кричу ей:
– Это шарик! Шарик лопнул, ничего страшного!
Работница кафе с облегчением выдыхает. Сын смотрит вокруг:
– Мама, гляди, мы всех распугали.
Оглядываюсь: кафе заметно опустело. Неужто это все наш красный шар наделал?! Впрочем, в уголке по-прежнему с достоинством пьют чай две наши соседки: ленинградских бабушек не напугать ничем. Тем более красным шариком в виде сердечка.
