О роли кошек в жизни и творчестве философов

Теперь Чернушка ложится на стол рядом со мной и все время мурлычет. Никогда раньше мои кошки не держались так тесно вместе. Фото автора

Когда в этот раз я вернулся с отдыха, то увидел в поведении своих немолодых уже кошек неожиданное: взрыв любви мамы Конфетки к ее дочке Чернушке. Никогда раньше они не спали вместе, тесно прижавшись, и тем более не вылизывали друг друга. Держались всегда независимо и самодостаточно, как и положено представителям их вида.

А еще у Чернушки из левого глаза все время лились слезы; увы, ветеринар обнаружил за этим все время плачущим глазом большую опухоль – карциному, что означает: кошка обречена...

Она старается делать все то, что делала, будучи здоровой, – умываться, сидеть на подоконнике. Как всегда, запрыгивает на свое место за моей спиной и ждет, чтобы я протянул руку и погладил ее; все время пытается держаться поближе ко мне...

Но появилось и то, чего у нас с ней не было раньше: теперь, когда я пишу или читаю, она ложится на стол передо мной и все время мурлычет-мурлычет, как бы показывая, что счастлива от того, что все еще может находиться рядом.

У людей замечен подъем духовности и любви накануне предстоящей утраты. Как пишет Николай Бердяев, именно неотвратимость смерти его жены сблизила его с нею, открыла перед ними какой-то особый мир взаимной привязанности друг к другу.

А что в такой ситуации заставляет кошку проявлять максимум любви к своим любимым существам – сородичам, хозяину? Ведь у нее, наверное, нет осознания неизбежности того, что ее скоро настигнет. Как кошка отличает обычную болезнь, которую она, как и каждое живое существо, переживает много раз в течение жизни, от болезни неотвратимой – онкологии?

Бердяев говорит о том (и это самое главное для меня), что надвигающаяся смерть вызывает и у людей, и у животных одну и ту же реакцию: желание сделать максимум доброго и хорошего. Но, думается мне, отличие между человеческим самосознанием неотвратимости наступающего и пониманием того же у животных имеет качественную разницу. У людей разумное и сердечное соединяется, а у животных, в данном случае у кошек, это нечто другое. Какая-то иная логика подсознания, логика какой-то мистики, что ли, – умение увидеть в своем будущем то, что мы, люди, не в состоянии узреть.

Бердяев пишет, что смерть есть не только самое ужасное, самое страшное, но и одновременно то, что вызывает в душе любящих друг друга существ духовное просветление, взрыв привязанности как всплеск божественного.

Самое интересное, что похожее Бердяев пишет и о своем коте Мури, об общении с ним, угасающим, и его в это время поведении. Мури уже не может ходить, но все равно приползает к постели болящей хозяйки – Лидии Бердяевой – попрощаться с ней. Прощается долго. Долго по-своему, по-кошачьи, что-то говорит ей…

Мне очень близок Бердяев, мне очень близко то, что он написал о роли кота Мури в его жизни, что благодаря ему он погружался душой в тайны божественного. В своих воспоминаниях о последних днях общения с Мури он отмечает то, что очень важно для меня лично в вечном споре о соотношении земного и божественного: Бердяев говорит, что божественное проявляется у любящих тебя животных точно так же, как оно проявляется у людей!

Философ Николай Бердяев пишет, что неотвратимость смерти его жены открыла перед ними особый мир взаимной привязанности друг к другу.    Фото 1909–1912 годов

Приближение к жизненному финалу (о чем пишет Бердяев в «Самопознании», книге, которую называл рефлексией на пережитое) вызывает не просто взрыв духовности и человечности, но и одновременно ведет к резкому усилению осознания ценности жизни у любящих существ. Он пишет, что уход жены открыл ему, что «смерть не есть предельное зло, но в смерти есть и свет, в смерти есть предельное обострение любви», что те дни времени расставания с Лидией были очень важными в его жизни.

В этом, Бердяев считает, и есть тайна смерти. С одной стороны, конец жизни – конец всему, но, с другой стороны, это то, что он называет «просветлением души», «осознанием ценности существа, которое рядом с тобой и которое ты любишь», «осознанием ценности каждого последнего дня твоей жизни».

И вот эта диалектика жизни и смерти, о которой Бердяев так много говорит, как раз и заключается во взрыве светлого и божественного у любящих друг друга накануне кончины одного из них.

Сознание неизбежной кончины кошки Чернушки обостряет мою любовь к ней, открывает правду о ее ценности для меня, о ее месте в моей жизни. Благодаря своей Чернушке я понял, что приближающийся уход любимого существа может неожиданно приносить сиюминутную радость – радость, что сегодня оно все еще с тобой, что в этот день вы опять еще вместе. Всем своим поведением умная кошка учит меня, человека, радоваться настоящему, ценить настоящее.

И в эту патовую, казалось бы, ситуацию надвигающегося горького события врывается радость: Чернушка сегодня съела почти весь свой пакетик корма, а раз так, значит, смерть ее отодвигается, и впереди у нас еще есть дни обоюдной радости, дни нормального общения.

Этот период неизбежного расставания с любимым существом заставляет тебя по-другому относиться ко времени, по-другому относиться ко всему, что с ним связано. И тут обнаруживается чисто философская сторона вопроса: самоценность каждого мгновения, самоценность настоящего, независимо от того, к чему приведет это настоящее завтра.

А ведь мы часто не ценим настоящего, во имя неизвестного будущего жертвуем и настоящим, и подчас даже жизнью…

Старец Зосима в «Братьях Карамазовых» Достоевского говорит: «Любите животных, ибо животные в отличие от вас безгрешны». Он призывает любить их как божьих тварей, как уникальных существ, которые обладают поразительной преданностью людям и умением сопереживать боли своих хозяев.

Животные играют громадную роль и в моей жизни в целом, и в дни моей одинокой старости – и, да, мы с Чернушкой пока что держимся.