Ольга Фатеева
Воздух в Торжке такой, что хочется спать уже с обеда. Фото автора
Торжок – город наоборот, неправильный город, маленькие дома здесь растут в самом центре, вокруг реки, высокие в три этажа уже дальше от берега. Пятиэтажки и повыше переехали на окраины, подстраиваются со всех сторон, но в центре ничего не изменилось. Каменной набережной почти нет, берега заросли ивами, от близких домов самосевом лезут к воде бархатцы. В неправильном городе хорошо умирать летом. Чтобы несли в ящике по берегу, за это время можно успеть насмотреться на небо, пасмурное или гладкое, затянутое светом. Небо почти как вода в Тверце, как в любой речке мира и в любом водоеме, в любом океане.
У деревянной церкви черный автомобиль, в него садится худая женщина с темным лицом, одна. Заводит и уезжает. Перед церковью сколочена смотровая площадка. Слышу привычное: я лохматая, дай гляну, там давай меня сфотографируй. Голоса спокойные, отвечает мужской. Седая низкая женщина с короткой стрижкой, в цветастой яркой блузе, полная, морщин немного, но глубокие. С ней мужчина без возраста. Шорты, жилет с сетчатыми карманами, сандалии, лысина на темени, на лбу челка заглажена набок. Одной ногой загребает, поднимает выше, описывает полукруг, рука согнута, прижата к туловищу, говорит с трудом. Фотографируют друг друга на телефон, мать с сыном. Смотрят сразу фотографии, проверяют, идут дальше. Перечисляют, где еще не были, обсуждают маршрут, как сейчас поедут домой. Кто из них кого переживет, кто кого провожать будет – дай бог, летом, без дождя, и не в жару, чтобы солнце головы не напекло.
Идем к Борисоглебскому монастырю. В Торжке церкви XIX века, классицизм, тяжелые купола, колонны. Вспоминается Пантеон. В монастыре поднимаемся на Свечную башню. Лестница крутая, перила шершавые, со смолой, занозила большой палец. На башне женщина из автомобиля, поверх джинсов розовый флисовый плед вместо юбки, на голове шарф, голые плечи под толстовкой. Держит за руку загорелого мальчика в грязном спортивном костюме. Мальчик показывает на купола и разъясняет названия, здесь, говорит, в четыре часа звонить будут. Нет, до четырех не останусь.
Мы долго стоим на башне, берега Тверцы помечены темно-красным – рябина и калина, ягод много. Когда спускаемся, женщина уехала, мальчик прыгает на ступеньках у закрытого собора, местный. В Торжке много церквей действующих, много закрытых. В женском монастыре на левом берегу швейная фабрика. На площади на правом берегу памятник Кирову, крашен серебрянкой. Скромный Ильич на левом берегу на площади Революции. Площадь тянется, как сквер или бульвар, засеяна желтыми и бурыми листьями. Напротив Ленина, ему в лицо, между фонарями висят мелкие гирлянды в два ряда, не горят, вверху оборваны и перепутаны. В маленьких городах встречаются щуплые Ленины.
Поднимаемся наугад от набережной в город, ходим весь день, фитнес-браслет показывает 18 км. У церкви три скамейки, садимся, скамеек и урн в Торжке мало. Рядом тормозит беленькая девочка на роликах, в топике и велосипедках, с рюкзачком, сидит с нами. Заканчивается служба, выходят прихожане, мама с мальчиком – девочка их ждет. Мальчик подает сестре маленькую круглую сплющенную сдобу с крестом, вторую из пакета достает себе.
Из садов пахнет гнилыми яблоками, от реки тиной, вода из крана сероводородная: вымоешься в душе, откроешь дверь из ванной – тянет на весь номер. В отеле есть недорогие номера без окон, там стоят душевые кабины с подсветкой и радио, душевая дискотека возмещает плотность пространства вокруг тебя, какое-то преимущество. На крыльце отеля в плетеных креслах курят мужчины в шортах и шлепанцах, у них пакеты из супермаркета, обсуждают зачеты, преподавателя и загадочный предмет «конструкцию», завтра собираются учить детали станков. Курят без рубашек, тела бледные, впалые животы, загорелые руки с мышцами.
Спуск к реке с центральной площади отгорожен зеленым забором, местами досок не хватает, в пробелах стихийные свалки. Тверца заросла. Рыбаки и много уток, попадаются крупные лещи и плотва. На сувенирном прилавке спит кошка. Прохожие здороваются. Ходили много, сидели в ресторане, расстроились. Ждали огурцов из бочки, зеленых помидоров, черемши, а принесли шампиньонов и черри. Селедка мягкая, водка теплая. Наше окно над крышей ресторана, свадьба до полуночи. Воздух в Торжке такой, что я хочу спать уже с обеда, но под свадебное караоке читаю про пугал. Пугала родственны покойникам и памятникам на могилах и на площадях. Пугала держат связь с кладбищами, не дают перебегать торопливым, любопытным и недовольным на ту сторону или обратно. Пустые глаза загораются ближе к ночи, мерцают в сумерках, готовятся служить и охранять. Некоторые пугала уходят работать с бродячим цирком, забирают с собой Лениных, оставляют муляжи вместо себя и развешивают гирлянды, чтобы в темноте найти дорогу обратно. Пугала дружат с животными, городским разносят почту от далекой родни, по цепочке, по телеграфу передают музыкальные открытки – приветы с берегов Тверцы, доставляют утопленниковые письма, закутанные в тину.
