Секс, евреи и конец света

Василий Розанов был юдофилом и юдофобом одновременно. Игорь Пархоменко. Портрет Василия Розанова. 1909. Государственный литературный музей

Во-вторых, не преминут сказать, что Розанов так беззаветно любил Достоевского, что женился на его любовнице Аполлинарии Сусловой, причем будучи на семнадцать лет младше невесты. Аполлинария и вправду персонаж роковой. Она и Достоевскому изрядно потрепала нервы: то грозилась покончить с собой, то требовала развестись с чахоточной женой, то сбегала с каким-то французом, то устраивала бесчисленные скандалы. Достоевский, вдохновившийся эскападами Сусловой на создание галереи истеричных женских образов, называл ее «больной эгоисткой», а все же любил и страстно звал замуж. Суслова за Достоевского не вышла, а вот за молодого консерватора и студента-отличника Розанова – с радостью. Брак получился крайне неудачным, Суслова всячески унижала мужа, называя его сочинения глупостями, устраивала ему ревнивые сцены и тут же напропалую изменяла и флиртовала с его друзьями. Дважды Суслова бросала Розанова, и тот со слезами возвращал ее. Когда наконец философ встретил другую женщину, с которой завел семью и детей, Аполлинария из вредности двадцать лет отказывалась давать развод, и новый брак Розанова, по сути, считался нелегальным, а пятеро детей его – незаконнорожденными.

Эта дилемма, даже двоеженство, во многом и определила зацикленность Розанова на вопросах семьи и пола. И эта философская повернутость на поле и сексе, кстати, третья вещь, которой он славится. Розанова многие видели мефистофелем, демоном, циником, антихристом, чуть ли не извращенцем, а все потому, что он поругивал Новый Завет за проповедь ханжества и асексуальности. Ведь половое влечение по Розанову – не грязь, а как раз наоборот, почти религиозный, чистый полет целомудрия. На этом чистом влечении и строится брак. В этом смысле ему гораздо больше нравился Ветхий Завет, где место семейной, телесной жизни еще не выжжено самоистязанием и аскезой, а земное еще не вытеснено скорбным ожиданием небесного. Церковь ущемляет пол в пользу безбрачия и монашеского целибата, тогда как Розанов, по собственным словам, считал «это» священным: «Да как же иначе, если у меня есть дети? Как же иначе, раз я имею отца и мать?»

Но самое распространенное представление о Розанове звучит еще более сомнительно: он был повернут на евреях. Антисемитствовал неотступно. Во время нашумевшего «дела Бейлиса» без устали публиковал статьи, в которых как бы оправдывал обвинение в адрес евреев, мол, они и вправду склонны к совершению ритуальных убийств, ведь жертвоприношение лежит в основе еврейского культа. Из-за этих душноватых статей Розанова даже исключили из Религиозно-философского общества. В то же время Розанов евреями восхищался, тянулся, интересовался, а ветхозаветный иудаизм и вовсе воспевал. В «Апокалипсисе нашего времени», своем последнем сочинении, он и вовсе обличил Евангелие и христиан в гонениях на евреев. «Живите, евреи. Я благословляю вас во всем, как было время отступничества (пора Бейлиса несчастная), когда проклинал во всем. На самом же деле в вас, конечно, «цимес» всемирной истории: то eсть есть такое «зернышко» мира, которое – «мы сохранили одни». Им живите. И я верю, «о них благословятся все народы». Я нисколько не верю во вражду евреев ко всем народам. В темноте, в ночи, не знаем – я часто наблюдал удивительную, рачительную любовь евреев к русскому человеку и к русской земле».

Но так диаметрально противоположно Розанов судил о многом. Не только евреи у него и плохие, и хорошие, но и, к примеру, революционные события 1905–1907 годов – с одной стороны, раскачивают лодку, ломая скрепы и сея хаос, с другой – приближают прекрасную Россию будущего. Розанов считал, что на предмет надо иметь тысячу точек зрения. «Это «координаты действительности», и действительность только через 1000 и улавливается». Он и в газетах печатался с кардинально разных политических позиций то под своим именем, то под псевдонимами.

Семья строится на сексе, и незачем этого стыдиться. Эгон Шиле. Семья. 1918. Галерея Бельведер, Вена

Третий философ, Павел Флоренский, провел с Розановым его последние нищенские и голодные месяцы в Сергиевом Посаде, где писался постреволюционный «Апокалипсис». «Были у него какие-то страшные видения. Когда увиделся с ним в последний раз, за несколько часов до смерти, то В Вч встретил меня смутно – уже прошептанными словами: «Как я был глуп, как я не понимал Христа». Перед смертью В Вч продиктовал своим бывшим друзьям и в особенности тем, кого считал обиженным собою, очень теплые прощальные письма. Мирился с евреями».

Перед смертью Розанов не только диктовал, но и продолжал активно писать. Пятая вещь, о которой часто говорят в связи с Розановым, – это то, что плодотворнейший публицист, эссеист, критик, комментатор, философ был еще и первым доинтернетным блогером. Его «Уединенное» (1912), «Опавшие листья» («короб» в 1913-м и «короб» в 1915-м), «Апокалипсис нашего времени» (1918) и другие опередили свое время поразительной интимной откровенностью, краткостью и оперативностью не тайных дневниковых, а совершенно публичных откликов на окружавшие события. Тут живость устной речи, остроумие наблюдений, осмысление и прочувствование жизни вслух, в режиме реального времени. Тут и про крушение мира, России, бога с привычной ему национал-патриотической точки зрения, и про вещи совершенно мелочные, бытовые, очень личные. Тогда это шокировало, уязвляло.

Почитайте на досуге на майских праздниках, братьям-писателям в них тоже достается. «Вообще драть за волосы писателей очень подходящая вещь. Они те же дети: только чванливые, и уже за 40 лет» («Опавшие листья»).

А вот как пропесочивал Розанов нашего брата в более ранней статье (в декабрьском «Новом времени» за 1909 год): «Ложные писатели всегда были, а теперь они заняли на 3/4 поле «текущей литературы». Они, собственно, ничего не пишут, а все «составляют», «сколачивают», сочиняют самым жалким видом сочинительства. «Я как пишу, – хвастливо рассказывал мне один романист, – в 10 часов утра после кофею сажусь за письменный стол. Пишу до двух, как Зола, – не отрываюсь. Завтракаю и потом гуляю. Так делал и Диккенс. Придя домой, уже ничего не делаю. После обеда час отдыхаю и потом опять сажусь за тетрадь и пишу до десяти. В десять еду в гости к литератору». Потом, промолчав, продолжил: «В год я пишу один роман. Написав, никуда не несу, а дожидаюсь, когда редакторы пришлют запрос: «нет ли готового романа». Пишу в ответ, что есть, но не могу продешевить», и прочее. Дальше о мастерстве: «Когда пишешь роман, то ведь всякого понапишешь. Очень много лишнего. И вот, кончив, я начинаю вторую работу, я все лишнее убираю. Пишу я на одной стороне листа: и лишнее я не зачеркиваю, конечно, о нет! Я его выстригаю. Роман укорачивается и улучшается в живости и быстроте хода действия. Вторично прочитываю и еще выстригаю. Тогда роман кончен, и я его продам. А из того, что выстриг, я, немного прибавив, делаю повесть. Из маленьких же выстрижек – эскизец, очерк. И потом тоже в печать». Такое хоть сейчас в Facebook. Лайков наберется море. Если не заблокируют.