Творческая интеллигенция в объятьях власти

Юрий Олеша языком иносказаний говорил о важных вещах.  Фото сайта wikipedia.org

Опубликованный 100 лет тому назад в журнале «Красная новь», этот роман и рассказывает о том, что больше всего волновало «красную» творческую интеллигенцию в «красной», советской стране.

Основная сюжетная линия строится на отношениях Андрея Бабичева и Николая Кавалерова. Первый олицетворяет советскую власть, второй – представитель той самой творческой интеллигенции, и во многом сам Юрий Олеша, чего автор и не скрывал.

Бабичев – не просто «обжора», «великий колбасник, кондитер и повар», но «один из самых замечательных людей государства». Он создает «величайшие столовые», где все смогут питаться быстро и дешево, внедряет недорогие сорта колбас и т.д. Бабичев деятельно строит тот самый мирской рай, где, с одной стороны, будет поголовная сытость, а с другой – «от человека требуется трезвый, реалистический подход к вещам и событиям». Тем более что данная установка, кроме энтузиазма, подкрепляется как минимум еще одним веским основанием: «– В ГПУ! – сказал он. Едва произнесено было волшебное слово, как все, встрепенувшись, вышли из летаргии...» Все остальное Бабичева мало волнует.

Кавалеров, которого он подобрал на улице пьяного, – его «единственный неделовой собеседник» и во многом антагонист.

Кавалеров «развлекается наблюдениями». Он по сути своей художник. Его словами автор определяет основную функцию творческой интеллигенции в стране социализма. Для писателей и поэтов – это перевод идеологем и текущих установок на художественный, а порой просто на нормальный, человеческий язык. Бюрократ Бабичев в своих служебных сочинениях «часто прибегает к скобкам, подчеркиваниям – боится, что не поймут и напутают». Чтобы «поняли» и «не напутали», нужны Кавалеровы. В качестве примера предлагается перевод одной из большевистских идей, которую воплощает Бабичев, – по внедрению повсеместного общепита, особенно популярную в 1920–1930 годах, – на живой горячий и доходчивый язык:

«Женщины! Мы сдуем с вас копоть, очистим ваши ноздри от дыма, уши – от галдежа, мы заставим картошку волшебно, в одно мгновение сбрасывать с себя шкуру; мы вернем вам часы, украденные у вас кухней...»

«Вы меня пригрели. Вы пустили меня к себе под бок... Я хочу выразить вам свои чувства. Собственно, чувство-то всего одно: ненависть... Вы меня подавили. Вы сели на меня... Одно время меня мучили сомнения..., но оказалось, вы просто сановник, невежественный и тупой, как все сановники, которые были до вас и будут после вас. И, как все сановники, вы самодур... Вы – барин. Вам нужны шуты и нахлебники.

Мне интересно, как поступите вы, прочитав мое письмо. Быть может, вы постараетесь, чтобы меня выслали, или, быть может, посадите в сумасшедший дом?..

В то время как подхалимы пели вам гимны, жил человек, следивший за каждым вашим движением, изучавший вас, наблюдавший вас – не снизу, не раболепно, спокойно – и пришедший к заключению, что вы высокопоставленный чиновник – и только, заурядная личность, вознесенная на завидную высоту благодаря единственно внешним условиям».

Письмо Кавалерова в «Зависти» – своего рода манифест советской творческой интеллигенции, которую, с одной стороны, сделали участницей неслыханного в истории человечества социального эксперимента, одарив невиданными доселе льготами. А с другой – низвели с положения «властительницы дум», «гласа народной совести», то есть с позиции власти, по-своему не менее могущественной, чем официальная власть, до положения шестеренки в государственном аппарате.

Кавалеров не отправляет письмо: «Бабичев не понял бы негодования моего. Он объяснил бы его завистью». Таким образом, в письме трактуется и название романа – «зависть» творческой «прослойки» к советской власти, как она понимается обычно, и признательность-ненависть, как она есть на самом деле. Эта «двустволка» как раз и выстрелила у некоторых авторов в «перестроечные» годы именно из ствола ненависти. Порой казалось, что чем талантливее и успешнее был автор в советское время, тем больше претензий к власти он накопил. Роман Олеши и здесь оказалось пророческим.

Ветвь, полная цветов и листьев… Исаак Левитан. Ветка цветущей яблони. Середина 1890-х. Частное собрание

Отношения Кавалерова и Бабичева, конечно, можно рассматривать и шире – в качестве исторически окрашенного фрагмента взаимодействия идеального и материального. Здесь видно, что как минимум равенство в этом вечном соперничестве всегда остается. Даже когда прагматичные установки временно заполняют сферу идеального, например, в идеологии и философии (что в советской традиции нераздельно) утверждается превосходство материального.

Прозорливая фантазия автора «Зависти», избавляя его и от необходимости слепого копирования действительности, и от беспокойства относительно последствий прямого высказывания, позволяет ему выявлять суть общественных противоречий с математической точностью. В один из самых небольших по объему романов в русской литературе Олеша сумел вместить и детальное описание текущего союза-противостояния власти с творческой интеллигенцией, и философскую проблематику взаимодействия идеального и материального.

Веселая писательская фантазия и есть главное в романе. Могучий двигатель, легко несущий всю конструкцию, несмотря на ее причудливые изгибы. Отсюда трудноповторимая образность повествования: часто цитируемое сравнение девушки с «ветвью, полной цветов и листьев»; «голубой и розовый мир комнаты», что «ходит кругом в перламутровом объективе пуговицы»; аэродром, где «ползают летательные машины». У каждого, кому посчастливилось познакомиться с романом, наверняка есть свои любимые места. Мне, например, больше всего нравятся «булыжники мостовой», потому что после дождя они «далеко не одноцветны, среди них есть даже зеленые».

Уже будучи к моменту написания «Зависти» автором сказочных «Трех толстяков», Олеша призывает на помощь всю свою бесстрашную фантазию, чтобы языком иносказаний прямо говорить о важных для него вещах. Метафоры здесь не прием, не украшение, а способ общения, призывающий соответствующего читателя. Который с восторгом смотрит на мир и лишь затем пытается в нем разобраться.