Михаил Любимов
Кругом одни шпионы. Альфонс-Мари-Адольф де Невиль. Шпион. 1880. Музей Метрополитен, Нью-Йорк
…В ту ночь, как обычно перед сеансом радиосвязи с Центром, я спал ужасно. Проклятый лондонский туман просачивался сквозь окна, в глотке першило, временами налетал ветер, завывая, словно голодный шакал. Боясь разбудить жену (будучи «совой», она сидела по ночам у телевизора, читая Карла Маркса, ложилась поздно, спала чутко и бурно реагировала на все мои шевеления и особенно на храп), я тихо придвинулся к краю нашей железной кровати, бесшумно приподнялся, осторожно спустил ноги и босиком пробрался на кухню, где находился радиоприемник, замаскированный под стиральную машину «Минутка».
Шифротелеграмма из Центра была выдержана в строго приказном тоне:
«Совершенно секретно.
Полковнику Карле.
Вам предписывается под надлежащей легендой выехать в деревню Саррат (графство Хертфордшир) для срочного изъятия контейнера с ценными материалами из тайника «Вельзевул». Тайник расположен на кладбище приходской церкви Святого Креста, в двух футах к северу от могилы семьи Клаттербаков, известных сквайров, проживавших в этой деревушке. Одновременно наведите справки о некоем мистере Эдмондсе, жителе Саррата, который подозревается нами в связи с английской разведкой. Операцию следует провести с принятием максимальных мер предосторожности, с самой тщательной проверкой и в воскресенье, когда английская контрразведка отдыхает и расслабляется. Об исполнении доложите немедленно. Пушкин».
О, если бы это был Александр Сергеевич! Нет, Пушкин был моим непосредственным начальником в Москве, генералом с жутким характером, обожавшим снимать стружку со своих подчиненных. К тому же он напивался на работе и устраивал такие разносы, что некоторых сотрудников уносили с его совещаний в предынфарктном состоянии.
Еще одно угробленное воскресенье! Все нормальные англичане на уик-энд выезжали на пикники или мирно тянули свой виски дома, естественно, и английская наружка блюла эти святые для англичанина дни, тут Пушкин был, наверное, прав. Но беда в том, что Пушкин по натуре являлся типичным разгильдяем, не умел строить работу планомерно и потому сталкивал весь воз в конце недели. Переть мне, словно старому ослу, в Саррат при остеохондрозе, слабом зрении, геморрое и диких мигренях?! Десять лет на нелегальной работе в Англии не прошли даром, работать приходилось и днем, и ночью, придумывая самые неимоверные трюки, дабы запутать вездесущую английскую контрразведку! С самого начала мне не повезло с «прикрытием»: Пушкин приказал мне открыть маленькую сапожную мастерскую, чтобы не привлекать внимания властей, – кого интересует убогий сапожник-одиночка? Во время подготовки в Центре я неплохо освоил сапожное дело и даже для практики ремонтировал обувь почти всех сотрудников нашего отдела, к сожалению бесплатно. В то время я предполагал, что это прикрытие даст мне массу свободного времени не только для проведения разведывательных операций, но и для размышлений в пабе за кружкой пива или для визитов в Ковент-Гарден, однако работа закрутила меня на все сто. Мы сняли помещение в полуподвале старого дома в бедном районе Спайтфилдс, что в знаменитом трущобном Ист-энде (конечно, я хотел арендовать что-нибудь поприличнее, но Центр, как всегда, экономил народные деньги), зарегистрировали свое частное предприятие и приступили к работе. Жена Татьяна, иногда отрываясь от любимого «Капитала» Карла Маркса, занималась закупкой клея, гвоздей, кожи и прочих аксессуаров, необходимых в сапожном деле, я же был хозяином и работником в одном лице. О, этот Спайтфилдс, район иммигрантов и голодранцев, которых я, вполне благополучный полковник Карла, возненавидел уже в первый год своих трудов! Богатые хороши тем, что просто выбрасывают на помойку изношенные туфли, что же касается бедных…
Боясь расшифроваться, я никому не отказывал, вдруг пожалуются в полицию, а то и прямо в английскую контрразведку? Это сделало мою сапожную мастерскую чрезвычайно популярной среди местных жителей, народ валил ко мне целый день, и я не успевал разогнуть спину. Вначале Татьяна помогала оформлять мне заказы, но уже через полгода увлеклась верховой ездой и регулярно гарцевала с Марксом под мышкой на белом в яблоках коне близ Кенсингтонского дворца. На ее забавы уходила почти вся зарплата, которая после перестройки не только была скудной, но и выплачивалась Центром нерегулярно с обычной ссылкой на сложное экономическое положение в России. Вырученные за работу деньги я был обязан оприходовать и сдать в местный банк – мой счет, разумеется, строго контролировался эмиссарами Центра, временами наезжавшими в Лондон. Боже, как трудно было обхаживать этих беспробудных пьянчуг и хапуг, проводивших все дни в магазинах и лавках!
Но все это мелочи по сравнению с огромной грудой обуви, которая хаотично валялась в углу мастерской! Она так душераздирающе воняла, что очень скоро у меня начались мигрени, иногда со рвотой, я убить хотел всех бедняков, которые бесконечно латают свою обувь, изнашивая ее до последнего издыхания! Я даже усомнился в вечно правильном учении Маркса, я уже возненавидел пролетариат! Из-за постоянного сидения в сгорбленном состоянии развились радикулит и остеохондроз, иногда я вообще не мог разогнуться и выползал со своего рабочего места на четвереньках. Нерегулярное питание привело к язве, перегрузки вызвали потерю координации, и однажды, пробив гвоздем палец, я угодил в больницу.
Но сейчас нужно думать о выполнении приказа грозного Пушкина – тут на меня навалился такой невроз, что, еле успев доползти до постели, я залез под одеяло и накрыл голову подушкой. И навалилось нечто шумное, грозовое, заметались, захрипели тени.
«Шпионы!» – неслось с небес. И шпионы просачивались через щели в окнах, просовывали длинные носы в двери, выпадали из паутины на потолке, выпрыгивали из камина, даже из капель, падающих в умывальнике, они помахивали хвостами через дырки в паркете, щекотали меня своими усами, впивались в бока маленькими клыками. «Шпионы!» – кричали стены, пожелтевшие фикусы в горшках на подоконнике, фаянсовые чашки, громыхавшие в буфете. Я сорвал подушку с головы и увидел Татьяну в стареньком, еще московском халатике, который из экономии мы прихватили с собой на «нелегалку». Как обычно, с Марксом в руке...
