Последний вагон из центра

* * *

Цунами девственных лесов

и наш непрочный дом,

простор молчанья,

стрелки слов

едины только в том,

что мы, Господь,

сколь ни лови

себя на ерунде,

обручены,

обречены,

обращены

к Тебе.

* * *

Вот храм, возведенный

на деньги компании.

Об этом гласит не столько табличка на здании,

сколько собственно здание,

плохо копирующее Ниццу

на фоне русской деревни,

а также лица

входящих в него моих

сослуживцев.

Глядя внутри, как притихшее

руководство

борется с чувством

собственного превосходства

перед Матерью с Сыном,

затылком читая, о чем

просили,

я рассуждаю о милости

Высшей Силы,

о том, что величие наше, наша

убогость

одинаково верно выводят

к Богу.

Последний вагон из центра

Наших отцов и дедов еще

принимал Всевышний,

мы еще помним вкус сушеных

эдемских яблок,

ангелы по привычке слетались

под наши крыши,

старые черти еще служили,

наводили порядок.

*

Мы теперь служим себе,

и Создатель все чем-то занят,

только что черта лысого нет,

правда, и ангелы не летают.

Мальчик мой, разве много отец

оставит,

если забыл, что ему самому

не хватает?

*

Примешь в наследство державу

квадратного метра

на берегу океана, покрытого

ласковой тиной.

Не прощайся со мной, мы –

последний вагон из центра,

Это грустно – смотреть

на предков, а видеть спины.

Утро

Долгих сумерек уродцы

Скрылись в неглубоких

норах.

Раскаленный посох солнца

Пробивает тюль и штору.

Сотворяет свет обои,

Стол, кровати середину,

Мой зрачок, поклон алоэ

И мечты прямую спину.

Там, в мечте, лечу в луче я

Самой верткой из пылинок.

Непосильный казначеям,

Я мельчу любой учет.

Мной играет с увлеченьем

Свет, как я и прям, и зыбок

Просто в силу назначенья –

Обнаруживать полет.

Поэты

Когда наступят

последние времена,

не дозреют, осыпятся

семена,

никому не будет нужна

ни трава, ни котлета,

белым облаком,

прозрачною полосой,

потеснив ненадолго

любимую бабу с косой,

пройдут по земле поэты.

Они посмотрят,

их взгляд – живая вода,

не увидел поэт –

значит и не было никогда,

но они посмотрят еще раз

на все и на всех,

чего-то напишут в книги,

книги уйдут наверх.

И вот тогда уже

будет нельзя ходить

по земле, о которой

нечего говорить.