Елизавета Авдошина
Петр Шерешевский и в детском спектакле использует свой фирменный прием видеосъемки. Фото с сайта www.moscowtyz.ru
В двух главных семейных театрах Москвы вышли «недетские» спектакли про детство. Время отражается на театральной сцене в фиксации густой меланхолии эпохи, когда дети вдруг оказываются «слишком» взрослыми, а взрослые – по-детски наивными. В Российском молодежном театре поставили повесть Бориса Минаева «Лева», а в Московском театре юного зрителя (МТЮЗ) вспомнили о том, что «Винни-Пух» – книга не просто о приключениях плюшевого медвежонка.
Когда читаешь повесть Бориса Минаева в детстве, то, конечно, солидаризуешься с лирическим героем, смотришь на мир глазами мальчика Левы – не по годам мудрого и вдумчивого, который кристально точно подмечает абсурдные противоречия взрослой жизни, чем ужасно смешит читателя. Этот парадоксальный разрез реальности и становится источником комического. Любимая повесть целого поколения увидела свет в начале нулевых, но сегодня уже немного забылась, но мало того, что не устарела в филигранном стиле меланхолической иронии, притягательном чувстве ностальгии как особого состояния души человека и блистательно схваченном образе взрослеющего ребенка, так еще и повернулась другой стороной. И подсветил ее, конечно, театр. Спектакль Рузанны Мовсесян о том, что не считывалось так ярко раньше: эта повесть столько же про детство Левы (его замечательно, совмещая внутреннюю жизнь ребенка и аналитический взгляд взрослого, играет Сергей Печенкин), сколько и про тяжелую позднесоветскую жизнь его родителей. Про эпоху.
Молодую любящую пару энергичным дуэтом играют Нелли Уварова и Иван Воротняк. Действие происходит в застойные 1970-е годы, и понять это можно по очень тонким намекам, так как на сцене вполне универсальные как декорации, так и костюмы (художник – Мария Утробина). Так, в одной из сцен впервые слушают пластинку Александра Вертинского и – словно открывается портал в иное измерение: инопланетное и не сообразное с унифицированной действительностью. Место действия предельно концентрировано: это подъезд жилого дома, рядом с сетчатой шахтой старого лифта, где Лева часто стоит и смотрит... просто на дождь. Это очень театрально придумано: Лева, не двигаясь с места, собирает вокруг себя хмурых взрослых, вечно куда-то спешащих и уж точно не думающих про красоту падающих капель. Взрослые застывают рядом с ним, и взгляд их вдруг останавливается, проясняется, перестает судорожно бегать. Они – «странный народ» – вечно затевают докучливые «игры». Так думает Лева, а на самом деле мы видим, как старшие бьются в том времени, в каком им было уготовано жить, и как это все страшно тяжело и предельно узнаваемо. Как тяжело тянуть социальную жизнь – опустошенную, одинаковую на всех обитателей подъезда, озаряемую только теплом чувств, когда они у кого-то счастливо есть. Этот контраст Лева подмечает сразу: теплота родительских отношений разнится с тем, что он видит вокруг. Сколько одиночества, заброшенности и покинутости, жизни «на автомате» он замечает, и как социальное расслоение может стать и поводом для шуток, и причиной настоящей драмы.
Как люди стараются забыться в интеллектуальной работе, где есть редкая возможность легитимно отпускать мысль в свободное плавание, и любая попытка посягнуть на это святое, последнее пристанище приводит буквально к потасовке. Андрей Бажин с Татьяной Веселкиной уморительно гротескно (он – профессор с сумасшедшинкой в глазах, она – хлопотливая домохозяйка в смешных толстинках) играют советскую семью интеллигентов, где Жора Нудель готов устроить настоящий мордобой за праздничным столом, только чтобы отстоять Пушкина, имя которого нельзя упоминать всуе. А начиналось празднование всего лишь с безобидного вопроса, мог ли великий поэт есть на закуску капустный пирог!
Как в размеренную жизнь может ворваться жизнь замалчиваемая, тайная. Лева рассказывает про пугающего дядю Юру (Виталий Тимашков) с затравленным взглядом, который приходит в дом ночевать: жить со своей семьей после лагеря ему запрещено. И выделенный незамутненным виденьем ребенка известный исторический факт становится еще более абсурдным и чудовищным.
«Винни-Пух и все-все-все» в МТЮЗе тоже предполагает семейный просмотр. Инсценировка Петра Шерешевского, который с недавнего времени занял должность главного режиссера театра, становится своеобразным фанфиком книги Алана Милна. Разумеется, ключевой аттракцион спектакля – это преломление излюбленного читателями сюжета через фирменные режиссерские приемы. Тут стоит отдать должное: при всей их цикличности и повторяемости эти приемы каждый раз способны поразить неистощимой изобретательской фантазией. Благодаря им на сцене каждый раз возникает отдельный мир, существующий по своим законам, только не как в старом театре, благодаря подробному психологизму актерской игры, а почти как в цирке – благодаря ловкой магии рук. Прием непрерывной съемки, которая транслируется на экран над сценой, создавая кинореальность, постоянно поддерживает двойную оптику спектакля, а в сказочном жанре это особенно органично. Причем создается эта реальность в том числе оптическим эффектом: чтобы увеличить количество ракурсов, с которых персонажа снимает камера на сцене, среди декораций «спрятаны» зеркала. Иллюзию подпитывает и прием монтажа: к примеру, закутанные в целлофан актеры при близкой съемке действительно оказываются словно в тумане.
Все обитатели Чудесного леса, сыгранные актерами, на камере так или иначе в какой-то момент появляются в игрушечном виде – мишки, поросенка, кенгуру и т.д. – и, увеличенные кадром, становятся полноправными двойниками людей. Двоящаяся реальность – главная черта художественного мира Петра Шерешевского. Это разлом определяет и место действия: никакого сказочного леса нет. Мы встречаемся с ушастыми и хвостатыми непосредственно среди унылого, до боли знакомого пейзажа: среди фасада панельных пятиэтажек, который художник Надежда Лопардина развесила фотообоями вокруг скудной детской площадки.
Компания этого двора чрезвычайно узнаваема: интровертный Винни-Пух (Дмитрий Агафонов), тревожный Пятачок (Марина Зубанова), взрослая девочка Кенга (Полина Одинцова), которая постоянно играет в дочки-матери, зануда Иа-Иа (Вячеслав Платонов), тик-токер Тигра (Вадим Соснин) и хитроумный ботаник Кролик (Александр Скрыпников). А их игры – от того, как правильно пускать в ручейке палочку с подковыркой, чтобы выигрывать в «Пустяки», до того, как укротить Тигру – из игрушечных приключений превращаются в экзистенциальную попытку спрятаться от парализующего ужаса перед жизнью с ее перевернутыми смыслами. И в этом плане остроумный, сложно сделанный спектакль Шерешевского идет проторенной дорожкой 1980-х годов. Культовой американской книги «Дао Винни-Пуха» Бенджамена Хоффа, а в театральном изводе, конечно, патриарха театрального постмодернизма на российской сцене Юрия Погребничко с его постановкой «Вчера наступило внезапно, Винни-Пух, или Прощай, Битлз», который открыл и закрыл эту концепцию еще 30 лет назад.
