Дарья Михельсон
Король Лир в пространстве выставки.
Фото с сайта www.jewish-museum.ru
В Еврейском музее и центре толерантности открылась выставка «Король Лир» Соломона Михоэлса. Постскриптум к 90-летию великого спектакля». Проект, выстроенный куратором Марией Гадас и художником Аллой Николаевой, обращается к постановке «Король Лир» на сцене ГОСЕТ и одновременно – к судьбе Московского государственного еврейского театра и Еврейского антифашистского комитета.
В шести небольших залах правой галереи разворачивается очень аккуратный рассказ – о великом спектакле, об артисте, антифашистском комитете и о судьбе еврейского национального искусства. При этом последняя тема, можно сказать, идет вне прошедшего времени: она завершает экспозицию и как бы стоит над основной темой.
От выставки возникает ощущение недоговоренности при общей ясности повествования. Вспоминается эпизод, рассказанный дочерьми Соломона Михоэлса: в 1945 или 1946 году к их отцу пришли Роберт Фальк и Юрий Завадский, они сидели за столом два часа, молча пили чай, не сказав ни слова, а потом Фальк сказал: «Ну вот что, большое тебе спасибо, мы так хорошо поговорили». Этого воспоминания нет в экспозиции, но именно такое же чувство формируется от выставки. Чувство разговора без слов, понятного для тех, кто пришел поговорить – доверительно, с другом.
Рассказ о спектакле сопровождается эскизами Александра Тышлера, фотографиями и видеоматериалами. И для тех, кто привык к историческим кадрам, только в соседстве с эскизами возникает понимание, что спектакль был цветным – и даже разнообразным в своей цветовой гамме. Колористика Тышлера требует особого внимания; его цвета словно переданы через пелену воздуха, создавая ощущение особой туманной среды, внутри которой разворачивается действие.
В этом смысле особенно точно работает и сама экспозиционная драматургия: пространство не иллюстрирует, а словно переживается. Свет, фактура стен, переходы между залами формируют почти телесное ощущение происходящего, в котором зритель оказывается не наблюдателем, а участником.
Центральным элементом экспозиции становится реконструкция декорации – королевского замка-шкатулки с воротами и колоннами, почти в натуральную величину. Переходя в следующий зал буквально под этим макетом, зритель испытывает почти физическое ощущение – как будто оказывается внутри не только сценического пространства, но и самой трагедии. Возникает ассоциация с готическим храмом и чувство собственной малости перед судьбой и сюжетом, который здесь разыгрывается.
При этом важный вопрос остается лишь намеченным. Как возникла эта шекспировская интонация в театре, привыкшем к иному репертуару? Михоэлс писал, что его артисты были воспитаны на еврейской драматургии с бытовыми конфликтами. Но именно он увидел в «Лире» библейский масштаб – танахический накал отношений между отцом и дочерьми, между властью и утратой связи с реальностью. В этом прочтении король Лир оказывается фигурой почти ветхозаветной, а Шут – пророком, которому дозволено говорить правду.
Самым сильным эмоционально оказывается зал, посвященный Вениамину Зускину (он играл в спектакле Шута) и его взаимоотношениям с Михоэлсом (Король Лир) – сценическим и человеческим. Пространство здесь решено особенно выразительно: серый свет, неровные стены, напоминающие сжатую кожу – то ли обожженную, то ли сморщенную от боли или ужаса, а может быть, и в гримасе радости. В зале представлены графические эскизы Тышлера, записи репетиций и копия чудовищного документа – протокола допроса Зускина. Рядом звучит цитата из спектакля «Путешествие Вениамина III»: «Как Сендрл любил Вениамина» – фраза, которая в этом контексте подчеркивает подлость судьбы, уготовленной тандему Зускина и Михоэлса.
Отрывки из «Лира» Шекспира читает Константин Райкин – и выбор здесь очевиден. Его чтецкая манера делает текст острым и весомым, добавляя выставке подлинно театральное звучание.
Финал построен на контрасте. Портрет Михоэлса работы Натана Альтмана выглядит почти классически – как будто из учебника или университетской аудитории, словно не было всех этих страшных залов и трагической судьбы. И последний зал рассказывает не о разгроме Еврейского антифашистского комитета и убийстве Михоэлса, а о спектакле «Фрейлехс» – веселом мюзикле о сватовстве и свадьбе. И надпись: «Всю нашу боль мы превратим в любовь» – звучит без привязки ко времени, обстоятельствам и даже к судьбе одного народа.
Важно, что выставка начинается с выразительной инсталляции – с вешалки, на которой висит корона. Но это не про известную формулу о театре. Это про то, что театр, искусство и судьба большого человека начинаются с момента, когда корона оставлена при входе. Знаменитый жест Михоэлса – когда его Лир ощупывает голову, осознавая, что он ее потерял. И мы знаем, что только после этого случилось прозрение и обретение истинного понимания жизни.
