Владимир Дудин
Олеся Петрова в партии Амнерис в опере Верди «Аида». Фото из архива певицы
Меццо-сопрано Олеся ПЕТРОВА, чье имя украшает афиши лучших театров мира, в этом году отмечает 10 лет служения оперной сцене в Михайловском театре. Здесь на ней держатся все немногочисленные главные партии для этого типа голоса, венчающиеся Амнерис, Ульрикой, Сантуццей, Пиковой дамой. Свой день рождения она встречает на Тенерифе, где участвует в исполнении Второй симфонии Малера. Олеся рассказала музыкальному критику Владимиру ДУДИНУ о том, как болеет душой за судьбу Михайловского театра, за что любит своих цыганок и почему хочет больше петь в любимом Петербурге.
– Судя по тому, что вы появляетесь в спектаклях Михайловского театра не так часто, как мечталось бы вашим многочисленным поклонникам, вы много поете где-то за рубежом?
– Мои поклонники действительно мечтают ходить в Михайловский на спектакли с моим участием, я радею за судьбу этого театра и очень надеюсь, что что-то поменяется к лучшему. Я много пою за рубежом, но не уезжаю надолго из Петербурга – моего любимого города, где родилась, где живу и хочу петь больше. Мне здесь часто говорят: «Ты все время на Западе». Это не совсем так, я часто бываю в Петербурге, но мне не дают возможности петь столько, сколько я могла бы и хотела. Если бы у меня была возможность обеспечивать семью, выступая только здесь, я бы сократила все свои гастроли и пела для своей любимой публики, которая меня всегда ждет, как ждут меня, например, в Метрополитен-опере, где я пою с 2013 года.
– В минувшем сезоне вы дебютировали и в Карнеги-холле?
– Да, и это было счастье. И пусть это был камерный зал, но это все равно исторический зал, где выступали великие. Программа, которую мы придумывали с Алексеем Гориболем, была потрясающая и состояла из сочинений Чайковского, Малера и Рахманинова. К сожалению, Алексею не удалось полететь туда, поскольку не получилось сделать рабочую визу. Я выступала с молодым пианистом, его зовут Франческо Барфоед, он выпускник Джульярдской школы, обожающий русскую музыку. Франческо рассказал, что, когда был маленьким, родители поставили ему послушать фортепианную музыку Рахманинова. Он был так впечатлен, что захотел стать пианистом, чтобы непременно ее сыграть, и его желание сбылось. Концерт получился потрясающий, я пела при полном зале. Так что 7 декабря – день моего дебюта там для меня теперь памятная дата, я безумно счастлива. Я всегда мечтала спеть в Карнеги-холле, а теперь хочется выступить, конечно, и на главной большой сцене.
– Откуда такая любовь к вам за океаном?
– Каждый сезон меня приглашают в Нью-Йорк, контракты подписаны уже на «Аиду» весной 2027 и осенью 2028-го. Иногда пою там Азучену в «Трубадуре» и Ульрику в «Бале-маскараде». В Мет во мне видят вердиевское меццо-сопрано, а вот на русский репертуар почему-то не зовут, хотя там идут «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» Чайковского. Но я не печалюсь по этому поводу и очень рада исполнять там Верди, которого обожаю. Не так давно я впервые исполнила Графиню за пределами Михайловского театра – в оперном театре Льежа. Постановка получилась чудесная, мы прекрасно провели время. Хотя сам Льеж далек от города мечты, пока от квартиры до театра дойдешь, проходя мимо повсюду валяющихся шприцов, сам уже немножечко подхихикиваешь. Вот и образ Графини получился чудаковатый у французского режиссера Мари Ламбер Ле Биан. Но у Мари были интересные размышления по поводу этой оперы, она углубилась в материал, прочитала все, что связано с эпохой, от корки до корки, с ней было очень интересно работать, не говоря о том, что там собралась восхитительная компания наших ребят. Атмосфера была дивная.
– У вашей Графини в этом спектакле были странноватые маленькие черные круглые очки – эту метафору вам разъяснили?
– Эти очки, кстати, у меня даже с собой, мне их подарили на память. Я выходила в них только в первом квинтете «Мне страшно». И сцена призрака Графини мне тоже понравилась, где моя героиня лысая, уже мертвая пугала Германа. У режиссера чувствовалось огромное уважение и к музыкальному тексту, и к Пушкину, она все время признавалась в любви к русской культуре. Наша русская команда солистов очень переживала за то, как зарубежный постановщик интерпретирует оперу Чайковского, и была так приятно удивлена, узнав, насколько трепетно режиссер вместе с итальянским дирижером отнеслись к тексту.
– Удалось узнать из этой постановки что-то новое о Графине?
– Ну, кто нам может пролить свет на столь хорошо известное? Там чувствовался диапазон широкого спектра столетия: были и платья а-ля рюс, и французские кринолины, парижские балы, в целом все выглядело очень красиво, ярко. Художник решил одеть героев в маски зверей, среди которых были, например, коты.
– Не иначе как петербургские эрмитажные?
– Наверняка, а у Германа на балу была маска крысы, его пугал Томский с головой кота. Билеты на все пять спектаклей были полностью распроданы. Театр в Льеже очень неплохой, там хороший оркестр. Еще мне очень нравится выступать в испанских театрах: в Валенсии, Мадриде, Барселоне, где много пою в основном, как я их называю, своих цыганок Ульрику и Азучену, а также Амнерис, моих кормилиц. Сейчас я на Тенерифе готовлюсь ко Второй симфонии моего любимого композитора Густава Малера, чью Восьмую симфонию исполнила недавно в Далласе по приглашению Фабио Луизи, которого обожаю как невероятного мастера.
– Не надоедают эти цыганки?
– Нет, я люблю своих девчонок. Немножко пугает, что цыганки так часто возникают в моей жизни, но они не могут надоесть. А Амнерис, мне кажется, я могу спеть в любое время суток от начала до конца без репетиций. Я обожаю играть на сцене, в каждом спектакле всегда нахожу и придумываю что-то новое, мне это очень нравится, особенно учитывая меняющееся настроение. Вот встала не с той ноги, хочется весь мир разорвать в клочья, значит, буду на сцене рвать и метать, и моя Амнерис в этот день будет смотреть на Аиду так, что весь зал будет в страхе за нее. А бывает, что я в таком дивном расположении духа, что все прекрасно, идеально даже, всех люблю – и Амнерис будет мягкой. Конечно, от контекста музыки не уйти, но все равно я буду больше любить Радамеса, буду более снисходительной к Аиде. И это так классно, когда роль настолько прочно сидит в тебе, что можешь варьировать ее в зависимости от самочувствия и самоощущения.
– Судьба испытывает вас, продолжает закалять выдержку, заставляя ждать, пока кто-нибудь не предложит вам исполнить такие партии, как Кармен, Далилу, Эболи. Вы с этим уже смирились?
– Да, конечно, я уже меньше расстраиваюсь по этому поводу, но все же хочется петь больше разных ролей. Не могу понять отсутствия Далилы в моей жизни, с Кармен та же история. Спасибо Фабио Мастранджело, который однажды предложил мне исполнить Далилу на фестивале «Опера – всем», что я с громадным удовольствием и сделала на плацу перед Гатчинским дворцом. Благодаря Фабио я также спела и Марфу в «Хованщине» Мусоргского на Соборной площади в Петропавловской крепости, очень люблю эту партию. Потрясающая опера, но почему-то не идет в Михайловском театре, а я мечтаю, что когда-нибудь здесь будут поставлены оперы и Мусоргского, и Римского-Корсакова, и многих других композиторов, которые хотелось бы видеть в репертуаре нашего театра. Часто приходится слышать от поклонников, что на меня нужно ставить оперы, но режиссеры сейчас почему-то предпочитают тонких да звонких, которые не факт, что могут хорошо спеть эти партии. Но у Монтсеррат Кабалье не было же таких проблем, она пела все, потому что режиссеры понимали, что такое ее голос. Мне очень хочется петь именно сейчас всю эту красоту, потому что я полна сил, у меня есть огромное желание делиться с публикой своим искусством, я испытываю в этом огромную потребность.
