Челночная дипломатия и просто разговоры

Королев – в литературе парадоксалист, в жизни – необыкновенно доверчивый человек. Фото с сайта www.litinstitut.ru

Честно говоря, уже не помню, как и когда, при каких обстоятельствах мы познакомились с Олей; познакомились и начали сотрудничать – сперва в газете «Дом актера», которую она начала издавать на излете перестройки, потом в театральном журнале «Московский наблюдатель», но почти сразу мы начали общаться вместе, вместе и по отдельности, поскольку при всей общности взглядов, интересов они оставались всегда самостоятельными творческими единицами. Их различие проявлялось даже в том, что с Олей мы время от времени ссорились, даже переставали общаться на некоторое время; с Королевым мы не ссорились никогда. И в наших с Олей конфликтах он всякий раз выступал миротворцем, занимался челночной дипломатией: писателю, как известно, важнее всего нащупать конфликт, а Королеву в наших с Олей конфликтах необходимо было нащупать мирную развязку.

Он был парадоксалистом – в литературе, в своих размышлениях о жизни, о времени, при этом – при невероятной изобретательности его порой фантасмагорических сюжетов – оставался необыкновенно доверчивым человеком. Мимо такой доверчивости пройти было невозможно, во всяком случае, я пройти не мог и придумывал разные розыгрыши, на которые он всегда попадался, что нам обоим доставляло детскую радость. Правда, в конце концов мы оба веселились как дети.

Королев, помимо его литературных произведений – повестей, романов, исследований – был еще и замечательным рассказчиком, причем рассказывал каждую свою историю и каждый раз вдохновенно, держа интригу на кончике языка… Поэтому, когда я начал работать на радио и появилась такая возможность, я привлек его как обозревателя, и раз или два в неделю он выходил в эфир с коротким эссе на самые разные темы, в каждом из которых были обаяние мысли, парадокс. Он умел мыслить вслух. Его исследование о пушкинской дуэли, несмотря на очевидную парадоксальность, даже невероятность, было принято серьезными пушкинистами, хотя, конечно, не всеми.

Не знаю, приятно ли было бы ему сравнение с Питером Гринуэем, но, наверное, если искать сравнения, Королев в русской литературе занял примерно то же место, какое Гринуэй – в британском и мировом кино. Вкус к сложным историям, погруженность не только в контекст (тогда бы – постмодернист), но и в текст, слово (кадр) – превыше всего, но сюжет, но сюжет… Отсюда вкус к детективным историям! Где еще сюжет может держать в напряжении от завязки до самой развязки? Хотя вряд ли кому придет в голову назвать Королева писателем детективных историй.

Он был настоящим русским писателем. В том смысле, что ему было важно и приятно быть «учителем человеческого рода», окруженным исследователями и учениками, отвечать на общечеловеческие вопросы. Быть нужным людям – в конце концов для русского писателя это очень важно. Быть нужным людям. И в то же время Королев был ненастоящим русским писателем, потому что русский писатель должен хотя бы пить, пить много, настоящему русскому писателю положено быть шумным. В конце концов эмигрантом может он не быть, но диссидентом быть обязан, а Королев всю жизнь – даже когда он написал скандальный роман «Эрон», который долго никто не отваживался издать целиком, даже и тогда он оставался тихим русским писателем.

Не только радость попасться и стать героем чужого розыгрыша роднила его с детьми и подчеркивала его пронесенную через годы детскость восприятия жизни. Помню, в один год мы в очередной раз сняли дачу Мосдачтреста на станции Клязьма, но почему-то жить не стали и поселили там Королева, которому надо было что-то срочно дописать. Но и он не спешил туда. И тогда наша смелая Ася спросила его: «Королев, ты почему на даче не живешь? Боишься, что ли?» А Королеву, кажется, и вправду было не очень комфортно на даче, пусть и в огороженном дачном поселке, но в одиноко, как в лесу, стоявшем пустом доме. Городской комфорт был ближе его писательской природе.

Королев был большим писателем. Его «Человек-язык», «Гений места», исследование про парки (в этой любви и желании рефлексировать на тему правильных и неправильных парков они, конечно, сильно сблизились с Гринуэем, и вдвоем им было бы о чем поговорить!), «Влюбленный бес», «Голова Гоголя»… – нельзя сказать, что это книги, сформировавшие то или другое поколение, но на меня, как на многих других читателей, они, конечно, повлияли, повлияли сильно. Большой писатель – создатель своей Вселенной. Королев в каждом своем романе создавал свой мир, каждый раз – новую галактику своей Вселенной.

Однажды мы собирали в каком-то заброшенном подмосковном месте драматургическую лабораторию, и Королев, к моей радости (а я знал, что у него написано несколько радиопьес, поставленных и там, и там, но все – не в России), согласился и приехал на лабораторию с «Формалином» – пьесой, которая меня потрясла своей интеллектуальной и сюжетной изощренностью. Безумный сюжет! За пьесу схватился Сергей Голомазов и скоро выпустил на Малой Бронной спектакль, по-моему, не имевший никакого отношения к написанному Королевым; при этом спектакль вышел замечательный, он шел довольно долго на аншлагах, хотя примеров, когда бы в одном из центральных столичных театров поставили спектакль по современной пьесе, да сразу на большой сцене, да еще и автора, которого как драматурга в Москве никто не знал… Таких примеров в те годы уже не было.

Королев умел радоваться чужим удачам. Часто хвалил коллег, что в писательской среде – редкость. 

Среди других драматургических книг, которые издает ГИТИС, мы планировали и книгу его пьес, из которой он то одну вынимал, то добавлял другую… Так и не успели выпустить ее при жизни писателя.

Он много лет оставался одним из любимых моих собеседников. Разговоры по телефону – долгие, в которых обсуждался только что виденный спектакль и тут же – кто с кем был, сегодняшняя газетная статья, вчерашний разговор, оставшийся недоговоренным, а тут вдруг к слову, кстати… Эти разговоры ушли в прошлое вместе с собеседниками. Королев оставался одним из последних, с кем можно было, с кем интересно было поговорить. Просто поговорить.