Правомерно ли считать балладою стихотворение Владислава Ходасевича «Джон Боттом»? По структуре это баллада, причем баллада именно английская в отличие от французской или итальянской с их характеристическими особенностями. Однако ж ее герой не из официального легендариума и уж точно не героичен. Это мизерный, а точнее мизерерный персонаж (miserere с латинского значит «помилуй», а bottom на английском означает «дно» – и соответственно крайнюю степень умаления человека), по сути, нуждающийся в милости, сострадании, милосердии (лат. miserecordia), в помиловании, наконец. Перед нами образец постромантического балладизма с «инвертированным» героем, по художеству безукоризненный.
Джон Боттом славный был портной,
Его весь Рэстон знал…
Но увы, портного Боттома мобилизовали на фронт Первой мировой, и его семейное счастье рушится. Воевал он храбро и честно, но в один злосчастный день был убит осколком снаряда в грудь, да притом ему оторвало еще правую руку, основной его портняжный орган. И во гроб ему подложили руку чужую, плотницкую, что причиняет портному скорбь, ибо зачем ему рука плотника? На родине его чествуют как героя. Но посмертные почести не радуют новоявленного небожителя. И рука чужая, можно сказать, приставная, но более того печалит судьба жены Мэри, безутешно скорбящей. Суровый апостол Петр воспрещает Джону явиться к жене и утешить ее хоть мимолетом. И с тех пор рай ему в тягость, он там страждет, словно бы чуждый раю, как чужеродная правая рука ему не усвоилась. По правде сказать, этот конфликт надуманный, ибо Бог силен изыскать способ утешить скорбящую вдовицу и без того, чтоб покойный супруг к ней непременно заявился воочию, если только она вообще не неверующая.
Между стихотворною балладой Ходасевича и творением Давида Самойлова есть сродство – более глубинное, ибо и наружные различия очевидны. Притом метрически они близки, но не конгруэнтны: у Ходасевича каждая строфа образована чередованием четырехстопного и трехстопного ямба. А у Самойлова в основание текста заложен четырехстопный ямб с последнею трехстопной строкою лишь в четных строфах. И вот еще что: в обоих стихотворениях – одни мужские окончания, придающие тексту более андронное, отчетливое звучание.
По городам ходил трубач –
На площадях в трубу играл.
Их объединяет тема – страдания и смерть простого человека на войне – и повествовательная форма. Но главное – тональность: ми (зерере) минор и пушкинская чистота голоса. Нельзя исключить, что Самойлов был знаком с текстом предшественника, хотя тот был напечатан в 1926 году в Париже, в журнале «Современные записки», а потом в составе поэтической книги «Европейская ночь» (там же, 1927) и в довоенные годы навряд ли был доступен к прочтению в Советском Союзе. Не то что в позднесоветские времена, как свидетельствует сын Самойлова писатель Александр Давыдов: «Это у него не совсем баллада, а песня к спектаклю «Продавец дождя» (Театр Станиславского, 1975). Знал ли Самойлов эту балладу Ходасевича к тому времени, не знаю. Вообще-то его стихи широко ходили по Москве в перепечатках, но «Боттома» не помню. Доходили до отца и тамиздаты. Вообще он Ходасевича высоко ценил, хотя, кажется, он не входил в число самых любимых его поэтов».
И как бы там ни было, межтекстуальное сродство объясняется, как думаю, общностью первоисточника вдохновения, ибо у этих текстов один прародитель, пусть и недоступный для генетической экспертизы. Приблизительно говоря, Рыцарь бедный на едином корню породил в поэтических поколениях двух потомков, и оба простецы, фенотипически ему и не идентичные, однако ж, с единым генотипом (пушкинский текст составляют не ямбы, а хореи, рыцарь бедный не ровня бедному портному, тем паче – самодеятельному трубачу). Однако у этих произведений общий лад и архитектоника чувства.
Итак, портной страждет в раю, поскольку ему придали чужую руку и жена не знает, что он спасен (даже в раю нет, мол, совершенной милости, в чрезмерно суровом раю). И наконец, несчастнейший и одинокий трубач умирает, прибитый насмерть в бою. О посмертной участи его не сказано ни слова. Но мне представляется, что бессмертие души здесь подразумевалось и лишь оставлено в подтексте. По-моему, тот род сострадания, который здесь высказан, невозможен в нерелигиозной душе: вера пресуществляет и самое качество сочувствия. Во всяком случае, как явствует, например, из записей Самойлова, он в Бога веровал. А что же его трубач?
И первым он от пули пал –
Тут не поможет лучший врач...
Как звать его? Никто не знал.
Он просто был трубач.
Это какой-то несчастный, юродивый человек. Всем он обуза, всем в тягость с его звенящим трубато… Такой недотепа, конечно же, на войне обречен. И неизбежно погибает.
И мне думается, самойловский вариант по чистоте сострадания ближе к пушкинскому эталону.
