Алексей Фененко
Коллаж НГ-Online
В Советском Союзе в брежневский период сформировался канон восприятия Великой Отечественной войны и войны в целом. После того как в 1965 году День Победы стал государственным праздником и выходным днем, в СССР дата начала войны – 22 июня – обрела почти сакральный смысл и воспринималась как день, который не должен повториться. В 1970-х годах Великая Отечественная стала восприниматься в массовом сознании как «последняя большая война», аналога которой не должно быть в будущем. Этот тезис транслировали множество повестей, кинолент, песен, стихотворений. В общественном сознании постепенно формировался образ войны как иррациональной катастрофы. В его основе лежали три компонента.
Первый – социально-культурный шок от колоссальных человеческих потерь. На этом фоне любые разговоры о новой войне блокировались массовым сознанием: «Неужели опять?» В обществе стала формироваться негласная норма – рассуждать о войне может только тот, кто воевал сам. Если американские военные эксперты могли открыто моделировать и обсуждать сценарии новых масштабных конфликтов, для их советских коллег подобное было немыслимо: их сразу обвинили бы в пренебрежении к памяти жертв Великой Отечественной.
Второй – Закон о защите мира 1951 года, запрещавший пропаганду войны в какой-либо форме. Его последствием стала колоссальная морализация любых исследований проблем войны: слова «неприемлемо», «невозможно», «немыслимо», «не должно обсуждаться» заполнили не только СМИ, но даже научные исследования. Примечательно, что в СССР в годы холодной войны не было снято ни одного фильма о гипотетической войне с НАТО и/или США. От советских ученых, военных журналистов обязательно требовалось дать моральную оценку войне и упомянуть, как важно отстоять дело мира.
Третий – представления о колоссальной разрешительной мощи ядерного оружия. Новая война стала восприниматься как «ядерный апокалипсис», «конец цивилизации», а значит, нечто запредельное. В 1980-х годах их дополнила популярная в СССР концепция «ядерной зимы», согласно которой ядерная война прекратит не только человеческую цивилизацию, но даже саму жизнь на Земле. Михаил Горбачев провозгласил, что в ядерный век война перестала быть продолжением политики другими средствами: она стала общей угрозой человечеству. Отсюда вытекала идея: будущая война будет или глобальной катастрофой, или ее не будет вообще.
Поздний СССР, а затем и Россия участвовали в серии конфликтов в Афганистане, Чечне, Грузии, Сирии. Но позднесоветское мышление мешало осмыслить их как полноценные войны. Общество продолжало размышлять в категориях мирного времени, от «лишь бы не было войны» до «кто посмеет напасть на ядерную державу?» Считалось, что в ядерный век войны могут быть только локальными и вестись на периферии. Поэтому военный конфликт на Украине с его ударами дронов и ракет по российским городам создали в обществе когнитивный диссонанс. Они демонстрируют, что представления о неповторимости 22 июня уходят в прошлое.
Осмыслить новую реальность мешает инерция мышления. Привычка блокировать любые размышления о новой войне как «недопустимые» и «неприемлемые» создала опасный дефицит на осмысление военных угроз. Концепция «ядерной зимы» больше не работает как сдерживающий фактор – ее заменила концепция «гибридной войны», где каждая сторона проверяет границы допустимого, не доходя до точки невозврата. Но общество, воспитанное на идее, что «большой войны не будет по определению», оказывается не готово к эскалации низкой и средней интенсивности. Культурный канон, сформированный в 1960–1970-х годах, начинается расходиться с реальностью.
Решить эту проблему можно, если обратиться к истории. В XIX веке 100 лет – от Венского конгресса до Первой мировой войны – наполеоновская военная эпопея тоже воспринималась как последняя большая война в истории. Новые войны велись или на периферии (как Крымская или Русско-турецкая в 1877 году), или вовсе далеко в колониях. Мысль о том, что в будущем случатся войны, намного превосходящие наполеоновские, казалась людям 1840-х или 1880-х годов «безумием» или «мрачной фантастикой». В 1815–1853 годах любое обсуждение новой войны в Европе считалось дурным тоном – слишком свежи были воспоминания о наполеоновских походах. Однако уже войны 1850-х показали: запрет на разговоры не отменяет самой возможности конфликта. Сегодня мы видим схожий процесс: то, что еще 20 лет назад называлось немыслимым, стало предметом ежедневных сводок и экспертных обсуждений. 22 июня навсегда останется в нашей памяти и культуре. Но современный мир, подобно миру конца XIX века, переходит из послевоенного в предвоенный режим. Мы вступаем в период, где после начинаются новые военные конфликты с прямым участием великих держав.
