Зной. Исчезновение

Она мучительно улыбнулась мне. Постояла, безуспешно пытаясь позвоночником сдержать бежавшую вперед нее жизнь. Офелия? Ты ли? Я ли? Джон Эверетт Милле. Офелия. 1851–1852

Она, опасливо ступая по песчаной тропинке, шла по крутому пригорку вниз, к ручью, скрытому высокой травой. Ее тело, хотя плотного и крепкого сложения, все как-то скорбно измождалось: некогда пружинистые, изгибы ее позвоночника смутной параболой гнулись теперь наружу так, будто тело, креня свой остов, всеми силами тянулось вперед в бесплодной попытке достать до чего-то недосягаемого или кого-то невидимого обнять.

Воздух был так туго напоен зноем, что она, казалось, пробирается сквозь громадные и грузные гроздья желтоватых на просвет виноградин, которые, чуть до них дотрагивались ее голова или плечи, тут же лопались и проливались за ее спиной сочной патокой переспелой мякоти.

Я попыталась было догнать ее, но в замешательстве от того, что не знала, о чем заговорить с ней, свернула в сторону и встала под деревцем, росшим на половине склона от ручья. Оттуда я могла видеть удалявшуюся фигуру и думать о ней.

Босая, она натрудила пятки о мелкие камушки, и на каждой пятке по периметру соприкосновения с землей видна была сероватая полоска въевшейся  пыли.

Дойдя до высокой травы, она остановилась. Подала одну ногу вперед, стала неловко пробовать почву на твердость и, удостоверившись в обратном, немного постояла без движения. Она даже стояла тяжко. Затем она присела и развела руками траву, сколько могла дотянуться. Наверно, она хотела разглядеть, где течет ручей, но я знала, что там виден только топкий от подземных ключей и черный от перегноя берег. Несмотря на жару, он никогда не высыхал и не трескался, и трава на нем всегда была сочной, хотя кругом, на пригорке, вся растительность временами выгорала от солнца.

Поколебавшись немного на корточках в поисках не видимой, но слышимой живой воды, женщина, наконец, отвернулась от травы, опустила руки и, вдавив ладони в землю, спешно сдвинулась на сухой песок, как осела. Колени склонились на одну сторону, с другой стороны она с усилием оперлась на руку. Она устало приподняла голову и вглядывалась теперь в то место под деревом, где стояла я. Взгляд ее был настолько тяжел, что казалось, он тоже с трудом поднимался ко мне.

Она никогда прежде не смотрела на меня прямо, не глядела на меня спереди. Это она прежде – за мной, а не я – за ней наблюдала со спины. Я всегда чувствовала на своей макушке или на виске, а то и на лопатках ее грустный, усталый, чуть озадаченный взгляд. Теперь я стояла, в растерянности следя за ее известными мне заранее движениями, а она – с надеждой разуверившегося во всем остальном человека – изучала меня, ту, чьи  существование и чувство только и придавали ей еще несколько веры в то, что и она существует.

Впервые ощутив на себе ее прямой взгляд, я ясно представила себе, что именно получилось бы смочь сказать ей, догони я ее на полпути. Так бы сказать ей, что была она, а что не надо было ей  вступать в бой с тигром, у которого в пасти ее голова, как метко и аллегорично подметил в свое время навечный прототип всех младенцев. И хотя, по его же выражению, безнадежное дело – единственное, за которое стоит бороться, все же бой и борьба – это не одно и то же. Так я бы сказала ей, что борьба может вестись без боя... Впрочем, я вовсе не то хотела бы мочь сказать ей. Да полно, что ей мои слова.

Она потихоньку поднялась. Налитая тяжесть давивших на ее плечи виноградин по-прежнему с готовностью лопалась, проливаясь вокруг нее томной, едва искрившейся изжелта-зеленой влагой.

Она мучительно улыбнулась мне. Смяла и расправила ладонью ткань одежды у бедра. Постояла, все так же безуспешно пытаясь позвоночником сдержать бежавшую вперед нее жизнь.

Я прошептала одними губами; и их не стало. Вдруг исчезла и я.