Вера

Все мучения и страхи закончились. Рисунок Александра Эстиса

Немцы уже под Варшавой, народ хлынул из города. Который день Двойра жила в привокзальном шалаше в надежде просочиться на любой поезд. А сделать это не просто: Двойра – высокая, крупная, заметная.

Читать она не умела, поэтому внимательно, как и остальные, слушала соседа по шалашу, развернувшего газету: «Варшавский обер-полицмейстер Мейер доложил, что немецкие аэропланы сбросили в течение первых дней октября до 35 бомб, взорвавшихся в разных местах города и причинивших поранения и смерть свыше 233 лицам, в числе коих было 48 женщин и 14 детей».

Родители Двойры умерли еще до войны, братьев забрали на фронт – она одна. Двойра твердо верила: доберется до Бреста или дальше, найдет синагогу – там ей помогут обязательно.

После жаркого лета холодный октябрь казался особой подлостью к несчастью войны. Но сегодняшний день – медовый, золотистый. Двойра выбралась из темного, унылого шалаша на солнце, нашла место на платформе, присела и зажмурилась от удовольствия. Она по-детски, как спасательный круг, обнимала плетеную корзину, ни на минуту не выпуская ее из рук. Сверху лежало белье, а на дне, только в ей известной глубине, покоилась ее, Двойрина, надежда – столовое серебро.

Свое сокровище Двойра блюла, не разжимая пальцев ни днем, ни во сне. И сейчас, вдруг разомлев от тепла и покоя, она почувствовала, как кто-то тянет корзину – не сильно, но настойчиво.

Двойра открыла глаза. Подняла голову. Перед ней стоял высокий пропыленный солдат и улыбался. Казалось, пыль лежала на всей его одежде, лице, руках. Был он молод, едва старше Двойры, но его печальные, внимательные глаза смотрели на нее ласково, совсем не призывно – а этот взгляд Двойра уже хорошо знала. Он смотрел совершенно с братской нежностью.

– Паненка заснула? А если корзину утянут?

Пыльный солдат говорил по-еврейски не с варшавским акцентом.

– Пан из штетла?

– З Янова Люблинского. Янкель Моше Зайденбанд. Ваше имя позволите узнать?

– Двойра, дочь Суры и Юдаля Геров из Брест-Литовского.

От звуков его голоса Двойре стало так спокойно, будто она и не сирота, бегущая от войны неизвестно куда. Будто все мучения и страхи закончились, а впереди долгая счастливая жизнь. И богатый дом, и суббота. И дети, обязательно трое. Мальчик, мальчик и девочка. Уж они вырастят из них угодных Б-гу, хороших людей. А Г-дь не по грехам их бесчисленным, а по милости своей неизреченной защитит и спасет.

За одну секунду все это пронеслось в Двойриной голове. А пыльный солдат Моше с такими же запыленными печалью глазами еще долго рассказывал, нарезая хлеб, намазывая его маслом и посыпая сахаром, сколько повидал за время службы, и что нет вестей от родных, и что тревога ест сердце. И что большое счастье встретить такую красивую еврейскую девушку перед отправкой на фронт.       

Двойра потом стала Верой.