Однажды в юности

Я все вру.

Пустите мимо ушей то, что я наговорю о призвании, о деле жизни и о всяком таком прочем. Главным толчком, пинком, пощечиной станет одно утро незадолго до школьного выпускного. Очень пасмурное или я его таким запомню.

А перед ним – оглушительный дискач в убогом шалмане, провинциальная туса. Скомканное вступление к бесконечно прекрасной жизни. Физически чувствую, как сильно я зажат, скручен изнутри дикой робостью. Танцевать не умею и только сильно позже пойму, что почти никто из них тоже не умеет. Но они смелее и почти все кажутся здесь своими.

Вот кто-то цепляет меня плечом и ждет реакции. Музыка грохочет так, что стены вздрагивают. Приходится базарить, по очереди вопя в ухо друг другу ритуальную бессмыслицу: «Ты че – куда прешься?.. – А ты че тут стал?» Вскоре, но уже чуть не охрипнув, мы оба устаем от этого. Драки сегодня не случится, и сбившаяся было кучка любопытных разочарованно разбредается.

Но через несколько минут мне приходится пить залпом, чтобы доказать им всем – я могу это выпить. Отчетливо до каждого черно-белого кадра вдруг вспоминаю эпизод из «Судьбы человека» – какие же выразительные там глаза, – и вот, дважды глубоко выдохнув, я принимаю на грудь два полных пластиковых стакана. Кто-то изумленно и уважительно хлопает меня по плечу, но главное в другом: теперь я умею и хочу танцевать. И я танцую.

Когда иду домой, тоже танцую. Всю дорогу.

Дома сразу валюсь спать. Но под утро резко просыпаюсь. Ничего не успеваю понять: изо рта, изнутри моего организма исторгается что-то зеленовато-бурое, такое, чего там – во мне – точно не должно было быть.

Это же никогда не кончится – меня вытошнит целиком, останется одна сухая кожа, как от вылинявшего змея. Вдруг пронзает мысль о неотвратимости собственной смерти. Пронзает, но не вылетает насквозь, а где-то там внутри застревает навечно. Не останется совсем ничего – ни острой травинки, ни космической соринки. Ошарашенный своим открытием, я сижу над заблеванным тазом и тревожно вглядываюсь в зыбкий зеленоватый свет утра.

Времени мало, но оно еще есть. Пока есть. Этот предутренний страх подгоняет меня возвращаться к листку бумаги, к планшету, блокноту. К чему-нибудь, с чем я могу поделиться очередной маленькой иллюзией, которая всерьез надеется стать правдивее самой правды.