Евгений Лукин
|
|
Серо-белый кот – друг добрых волшебников. Вацлав Холлар. Подлинный портрет кота великого князя Московии. 1663. Национальная библиотека Франции |
– Ну, здравствуй, голубушка, здравствуй… – ворчливо приветствовал он гостью. – Какую еще пакость затеяла? Кого спортить, кого сглазить?
Большинство колдунов придерживается мнения, что женщины подобны древесным лягушкам: чем она ярче, тем ядовитее. Но это ладно, это в порядке вещей, тут все по-честному, никто не против. Хуже, если с виду блеклая, а по вредности – хуже утечки на химкомбинате.
Именно такая особа и заявилась к старому чародею.
Родной подъезд от нее, надо полагать, стоном стонал. Недели не проходило, чтобы эта холера кого-нибудь не «заказала». Отворотных зелий не напасешься. А послать подальше тоже нельзя – примета дурная.
Попросила однажды, чтобы ее сосед по лестничной клетке в щепку высох. Продали ей порошка (под дверь подсыпать), заклинание на бумажку выписали. Ничего, сработало. Навела худобу на соседушку. Хотел выпороть сына, снял ремень – штаны упали.
Однако что-то с ней сегодня было не так. Личико, как всегда, требовало косметического ремонта, но, преображенное страданием, оно казалось теперь чуть ли не произведением искусства. Встревожился Ефрем.
– Хвораешь, что ли, Мелентьевна? Ты присядь, присядь…
Мелентьевна всхлипнула, утерла платочком краешек глаза и шумно ухнула в потертое кресло для посетителей.
– Неужто обратка вышла?
Обраткой (или откатом) у колдунов именуется перенос порчи на того, кто ее наводил. В данном случае – на саму Мелентьевну.
– Да лучше б обратка! – возрыдала она.
– А что ж тогда? – продолжал допытываться колдун. В самом деле был озадачен. Да и позабавлен отчасти.
– Голос слышала… – простонала несчастная.
Ефрем хмыкнул, пододвинул табуретку поближе, сел напротив.
– Оттуда? – деловито уточнил он, стрельнув глазом в потолок.
– Ох, не знаю…
– Та-ак… И что он? Голос-то…
– Говорит… Что ж ты, Рита Мелентьевна, людей со свету сживаешь? Зачем Дашку с женихом развела?
– Что за Дашка? Подскажи…
– Да как же? Профессорская вдова с третьего этажа… на крутой тачке ездит, замуж второй раз собирается… Я ж позавчера для нее остудного зелья брала, помните?
– Помню, помню. Подействовало?
– Еще как! Пришел жених предложение делать, букет принес, кольцо, шампанского бутылку. А Дашка ему – отлуп! Ну он взбеленился, кольцо забрал, букет выкинул… а наутро у нее тачка не заводится.
– А это-то с чего?
– Да он, оказалось, шампанское ей в бензобак вылил... когда уходил.
– Горячий парень, – одобрил колдун. – А чего пришла?
– Ой, грешница я… – проскулила Мелентьевна покаянно. – Великая грешница.
– Погодь! – решительно прервал ее Ефрем. – Вот с этим не сюда. С этим к батюшке на исповедь. От меня ты чего хочешь?
– Да вот… Как бы их по новой свести?
– Кого?! Дашку с женихом?
– Ну да.
Старый колдун выпрямил хребеток, вскинул изумленно косматую бровь. К подобному повороту событий он готов не был. Чтобы Мелентьевна – и вдруг доброе дело?! Крепко ее, видать, голос-то напужал… Чей, интересно?
– Та-ак… – собираясь помаленьку с мыслями, молвил он. – Это теперь, стало быть, не один, а два приворота. Один – для Дашки, другой – для жениха.
– Если вы про деньги, Ефрем Поликарпович, – залебезила она, – люстру продам, мебель продам… пенсия скоро.
– Слышь! – вскипел колдун. – Ты за кого меня тут держишь? Еще я на чужом горе не наживался!
– Да какое ж горе? Какое горе? Я ж добра хочу…
– Ну а я о чем? Короче, так… Возьму с тебя чепуху. Совсем бы ничего не взял, да видишь, даром никакое колдовство не сработает.
Откуда-то беззвучно возник лохматый серо-белый кот Калиостро. Сел неподалеку, устремил бледно-зеленые бесстыжие зыркалы сначала на гостью, потом на Ефрема, затем презрительно фыркнул и двинулся восвояси.
***
Вернувшийся с вызова Глеб Портнягин поначалу решил, что учитель его разыгрывает.
– Кто покаялся? Мелентьевна? Брось ты!
– Да тут, видишь, какое дело… голос она слышала.
– Чей?
– Вот и я бы хотел знать, чей… Не твой случаем?
Вопреки ожиданиям не вспылил ученик – задумался.
– Нет, – сообразил он наконец. – Не он.
– Кто – не он?
– Да Никодим, кто еще? – нехотя отозвался Глеб.
– А-а… это тот твой дружок, с которым ты продовольственный склад подломил? Тот, что потом в политику ударился? Хм… А свари-ка, Глебушка, кофейку. Посидим потолкуем.
Посидели потолковали.
– А кто он там сейчас у них… у этих…
– Никодим? Лидер. Вроде как вождь. Орден у него чудотворный… из фанерки выпиленный. Почему я сначала на него и подумал.
– Да, пожалуй, что не он, – подумав, согласился Ефрем. – Вождь… с орденом… Не стал бы он на Мелентьевну размениваться. Но это точно не ты был?
– Да точно, точно! Что я, глупенький – свою же клиентуру отваживать?
– Почему же отваживать? Скорее приваживать. Видишь, снова прибежала.
Задумались, помолчали. Над щербатыми чашками вился парок, сплетаясь иногда в сакральные символы.
– Может, конкуренты шкодят? – без особой уверенности предположил Глеб. – Нигроманты… Тот же Платон Кудесов… с Игнатом.
– Ну и какой резон черным магам людей на добрые дела подбивать? – возразил колдун. – А впрочем… – оживился он. – Знаешь, есть резон! Скажем, могли жильцы скинуться всем подъездом да и заказать Мелентьевну нашу. Только не нам, а кому-нибудь другому. Хотя бы и Платошке… Тут ведь не сглаз, не порча, тут круче. Ты прикинь: всю жизнь добрые дела творить! Да это такое проклятье, что хуже не придумаешь!
– Ну так а я о чем?
– Мррау… – издевательски произнес вновь возникший возле колченогого стола серо-белый Калиостро, вроде бы обращаясь при этом персонально к хозяину.
– Может, и мррау… – задумчиво откликнулся тот, сызмальства разумевший по-всякому. И по-звериному, и по-змеиному.
Учитель с учеником допили кофе, опрокинули чашки на блюдца, всмотрелись в темно-коричневую гущу. Ничего особо ценного высмотреть не удалось.
– Ладно, – решил колдун. – Придет – спросим.
– Думаешь, придет?
– Куда ж она денется! Наверняка завтра с утра нагрянет. Если и впрямь покаялась, отбоя от нее теперь не будет. Вон сколько нагрешила! Сразу-то и не разгрешишь…
***
Раскаявшийся грешник – не диво, если, конечно, дело происходит во храме. Но встретить подобную личность в обиталище колдуна – это, согласитесь, нечто невообразимое. Все равно что обнаружить полярного песца в национальном парке Серенгети.
Поэтому, когда бы ни возникла на пороге переродившаяся Рита Мелентьевна, обращались с ней крайне бережно: плату брали по минимуму, в кресло усаживали под ручки, угощали отваром нечай-травы. А сами все допытывались исподволь насчет таинственного голоса.
– Как поживаешь, Мелентьевна?
И разрушенное склоками лицо ее вновь преображалось.
– Как в раю… – расплываясь в умильной улыбке, отвечала она.
– Стало быть, добро-то слаще творить?
– А то!
– Так что тебе за голос был, Мелентьевна? Мужской? Женский?
– Хрустальный… – произносила она с трепетом.
Ну хрустальный так хрустальный…
– С кого сегодня порчу снимать будем?
– С Валька…
– Кто такой?
– Из двадцать третьей квартиры, – вмешался Глеб. – Сам-то я его не видел ни разу, но, думаю, вторую неделю хромает.
– За что ж ты его так, Мелентьевна?
– Да за ерунду! – тоненько взвыла великая грешница. – Лючок мусоропровода я не закрыла, а он замечание сделал. Не будет мне за это прощения!
– Будет-будет, – утешил колдун. – Как хромать перестанет, так и простит.
Успокоили, проводили.
– А знаешь что, Ефрем? – сказал Глеб, когда они остались вдвоем. – Схожу-ка я к ним в подъезд, народ поспрошаю.
– Не лениво? – поддел его наставник. – Это ж на другом конце города! Может, проще в астральном виде туда сгонять?
– Да нет. В астральном виде с людьми не поговоришь. Схожу…
***
Не дойдя до подъезда шагов двадцать, Глеб Портнягин приостановился и прикинул, куда теперь податься: к скамейке ли, оккупированной тремя представительными дамами, поглядывающими с любопытством на рослого молодого незнакомца, или же к полуразрушенному парапету, на котором восседал на корточках некто сильно напоминающий стервятника – худой, клювоносый, кадыкастый. Чувствовалось, что в данной позе он чувствует себя вполне комфортно и способен пребывать в ней сколь угодно долго. Не иначе, когда-то срок отбывал.
Глеб подошел и тоже присел рядом на корточки.
– А ты случаем не Валёк? – как бы невзначай закинул Портнягин.
– Валёк…
– Нога, я гляжу, прошла?
– Погоди… Ты кто вообще?
– Про Глеба Портнягина слышал?
– Нет.
– Ну вот это я и есть.
Вскоре переместились в кафешку на углу, взяли по стопочке.
– Да все ее у нас ненавидели, – вполголоса излагал кадыкастый Валёк. – Явно глаз у ней дурной! Как погрызется с кем – такое начинается… Болячки – ладно, а кореша моего Гриню чуть не закрыли, едва отмазался. Или Дашку взять с третьего этажа, вдову.
– Про вдову я знаю, – прервал Портнягин. – Ты про себя расскажи.
– А что про себя? Сказал ей однажды слово поперек – назавтра чувствую: на ногу наступить не могу.
– Но теперь-то можешь?
Насупился Валёк, встал, сходил к стойке, принес еще пару стопок.
– Не поверишь, – глухо предостерег он, присаживаясь. – На прошлой неделе поперли у нас чудеса – одно за другим! То ли она на курсы какие записалась, то ли что… Только заделалась вдруг взаправдашней колдуньей.
– Да ладно!
– Вот тебе и ладно! Исцелять всех начала, порчу снимать… Я сперва не верил, а потом – гляжу: Дашка-то опять с женихом сошлась! Подкатился к ней, говорю: «Рита Мелентьевна! Может, и мне ногу поправишь? Ну не задаром, конечно».
– И что?
– Поправила! Прям хоть пляши!
Взглянул на собеседника – и осекся. У Портнягина было лицо убийцы.
– Да я не о том, – процедил он. – Заплатил сколько?
***
В захламленной комнатенке старого колдуна было шумно как никогда.
– Нет, ты понял?! – бушевал Глеб. – Она ж нас развела, Ефрем! Развела, как последних лохов!
Ефрем Нехорошев сидел на любимой своей табуретке и с удовольствием наблюдал за неистовым учеником. Временами даже подхихикивал. Вообще такое впечатление, что вся эта история сильно его развеселила.
– Значит, мы с нее берем по-божески, – задыхался Портнягин, – а она с жильцов в пятикратном размере дерет? А то и в десятикратном! Это как?!
– Умно, – с уважением оценил маститый чародей. – Ничего не скажешь, умно…
– Голос ей был! – не унимался Глеб. – Хрустальный…
– Да не было никакого голоса, – лениво молвил Ефрем. – Сама придумала.
– И что с ней теперь за это сделать?!
– А что с ней делать? Ничего не делать. Добро ведь творит…
– То есть пусть и дальше обувает? Во имя добра!
– Тебе что, жалко? Пенсия у нее крохотная, а так какой-никакой приработок… Хотя… В каком, говоришь, размере? В десятикратном? Ну это жирно будет. Давай-ка и мы, Глебушка, расценки… того… подымем малость…
Волгоград
