Две карамельки

Конечно, это не та лавочка, которую она помнила с детства. Фото автора

Мартовское солнце ласково улыбалось людям, и люди улыбались в ответ. Малыши на детской площадке с радостными криками осваивали лесенки и тоннели нового разноцветного корабля, а мамы обменивались друг с другом новостями. Настроение вмиг испортила бомжиха, севшая на лавочку. «Другого места нет, как детей заражать!» – закричали на нее женщины. «Мне здесь надо!» – огрызнулась бездомная и заплакала. Женщины прихватили детей и ушли на соседнюю площадку, бросив ей обидные слова. А слезы все лились, она ведь с таким невероятным трудом, преодолевая боль, дотащилась до этой лавочки, откуда им знать, что ей нужна была именно эта лавочка, надо было на ней посидеть перед смертью. Конечно, это не та лавочка, которую она помнила с детства. Но стоит на том же месте. Здесь когда-то она испытала не просто радость, а настоящее блаженство. Из кондитерской фабрики постоянно разливались сладостные ароматы, а мать не покупала конфеты. Мол, вредно для зубов, а на самом деле это мамке было вредно, а не ей, решила первоклассница Люся. Девочка насобирала мелочь на улице, купила карамельки и вместе с подругой уселась на лавочке, они смаковали конфеты. Люся закрыла глаза и через веки смотрела на солнечные мерцающие круги. Ничего слаще в жизни не было. Счастье!..

А через семь лет она сидела на этой лавочке после ссоры с мамкой, сосала в утешение карамельку, и крупные слезы капали из глаз почему-то соленые, а не сладкие. Ее стал утешать подсевший к ней парень, вытирая платком щеки. Голубые добрые глаза, обворожительная улыбка, нежные локоны. От нее пахло конфетой, и он называл ее «моя карамелька». «Я за тобой приду завтра», – сказал он на прощание, спросив адрес. «Мама не пустит», – буркнула Люся. – «Посмотрим!» На следующий день после звонка в дверь мать позвала ее. На пороге стоял улыбающийся Виталик, в руках волейбольный мяч. Так началась Люсина любовь. Она пропадала после школы в съемной квартире Виталика. Он ее любил, ласкал, смешил и доставлял ей и радость, и блаженство даже слаще той карамельки на скамейке.

Все кончилось внезапно, когда его жена уговорила вернуться в семью. Весь мир рухнул, жить не хотелось. Она постоянно плакала, и на той же лавочке другой парень предложил ей выпить, но ни радости, ни счастья, ни забвения ни это, ни что другое ей не приносило. А к спиртному она стала прибегать все чаще. Мать боролась с ее пагубными пристрастиями. Одно время Люся работала в обувном магазине и радовалась, когда проходила мимо бывших одноклассниц в модных дефицитных сапогах на зависть им, ходившим поздней осенью в совковых ботинках. Теперь она на свою зарплату могла покупать сколько хочешь вкусняшек, заедая ими свою тоску по прежней любви, но ничего не приносило той радости и блаженства, что было прежде. Мужчины и в подметки не годились Виталику.

Жизнь прошла, она ничего не приобрела, кроме обид и несправедливости, и потеряла все, что имела. Ничего ее давно не радовало: ни выпивка, ни еда, ни собутыльники. И вот сейчас она опять сидела на лавочке мартовским днем. Смотрела на храм, в который ни разу не заходила, в воздухе все так же плыл сладостный запах карамели. «Господи, – обратилась она к Богу, надеясь, что он все же есть, – пошли мне хоть какую-нибудь радость». И опять слезы навернулись на глаза, она растерла их грязным пальцем, опустила веки, солнце сияло через них, наполняя покоем, она вспомнила свои далекие мартовские карамельки. И вспомнила впервые без обиды голубые глаза Виталика. «Моя карамелька», – произнесла она с улыбкой свои последние слова.