О, этот ковер

Ковер в советские времена был символом семейного достатка. Иллюстрация создана при помощи нейросети «Шедеврум»

О, этот ковер! Его принесла домой моя мама, когда я еще ходил в детский сад. Тогда это была небывалая роскошь. Я не помню, как ей удалось его раздобыть, может быть, он был куплен отцом, еще до развода... В общем, ковер несколько дней был разложен на диване, лежал вальяжно, ниспадая одним своим узорным углом на пол, а мы рассматривали его и гладили руками, холили и лелеяли, возлагали на него всякие жизненные надежды. Он дивно пах – испод был вымазан каким-то клеем или пропиткой, и этот состав наполнял все жилище восхитительным уютным ароматом. Я восхищался им, впитывал запах и ждал, когда же его повесят на стену или положат на пол.

Прошло несколько дней, и, к моему удивлению, мама с бабушкой посыпали ковер нафталином, свернули в рулон, потом мама взяла его в охапку и куда-то унесла. «Куда?!» – спросил я у бабушки. И вот тут я впервые услышал слово «ломбард». Мне было объяснено, что ковер – слишком дорогая вещь, чтобы держать его дома. Он стоит денег, а денег у нас мало, поэтому мама отнесла ковер в ломбард. Это такое место, где дают деньги под залог. Ковер – верный залог, ценная вещь, под него могут дать приличные деньги. А вот когда я вырасту, стану совершеннолетним, тогда мама выкупит ковер, и он будет мой. А пока пускай хранится в ломбарде, так надежнее. Я опечалился – уж больно много времени оставалось до моего совершеннолетия!

С тех пор я встречался с ковром периодически, но видел его только в виде рулона, исписанного непонятными меловыми метками – номерами, датами, суммами. Раз в два месяца (чаще ли, реже – не помню) мы ходили с мамой в ломбард, чтобы перезаложить нашу семейную драгоценность: выкупить ее в одном отделе и тут же снова сдать в другой отдел, заплатить деньги в одном окошечке и получить их в другом. Да, ковер не мог спокойно лежать в хранилище до моего совершеннолетия, его надо было постоянно выкупать и закладывать по новой. Процесс выкупа и залога длился, как правило, несколько часов, почти полный рабочий день – очереди в ломбарде были огромные, растягивались на несколько этажей. Маме приходилось отпрашиваться с работы, она брала с собой меня, чтобы я стоял в одной очереди, пока она стоит в другой – так получалось быстрее. Мы таскали тяжеленный рулон по этажам, ругались с другими завсегдатаями, которые пытались пролезть без очереди или сделать вид, что они стояли перед нами, выходили купить жареные пирожки, чтобы не умереть с голоду, утоляли жажду газированной водой. Ломбард был для меня эдаким тренажером ада – круги, этажи, окошки, грешники, оценщики. В какой-то момент я привык к его обыденному кошмару, стал чувствовать себя в нем вполне умиротворенно, думал свои мысли, как бы абстрагируясь от беспокойной реальности. Посещение ломбарда стало частью моей детской жизни.

Героическая многоэтажная свистопляска с рулоном продолжалась много лет. Ковер с каждым годом дешевел – несмотря на постоянно подсыпаемый нафталин, он портился, старел и, главное, выходил из моды. Сумма, которую отмеряли во втором окошке, становилась все меньше. Уже прошло мое совершеннолетие, уже я сходил в армию, отслужил и вернулся, а мама все выкупала и закладывала этот проклятый ковер, производя это ритуальное действо уже будто по инерции, по устоявшейся привычке. Но однажды наступил момент, когда мама опомнилась и остановилась – за ковер стали предлагать настолько небольшие деньги, что продолжать манипуляции выходило себе дороже. Вот тогда блудный ковер и вернулся из своего многолетнего путешествия в наш дом. Он снова был развернут и расстелен на диване, и его одеревеневший за давностью лет угол уже не ниспадал на пол, а топорщился немым укором.

К этому знаменательному моменту многое изменилось. Уже развалилась страна и рухнула система. Уже не было в живых бабушки. Уже наша крошечная, но четырехкомнатная квартира (такую планировку в народе называли «крольчатником») путем долгих манипуляций превратилась в двухкомнатную, чуть менее крошечную. Уже ковры не то чтобы вышли из моды, но значительно растеряли свой вещевой статус. Уже выветрился из нашего тот чудесный запах, его отголоски можно было уловить только уткнув нос непосредственно в плетеный испод. Но тыкаться уже не хотелось. Я несколько дней ходил вокруг ковра, пытаясь осознать его нежданное возвращение, найти ему место в новой жизни. Потом пожалел его, просверлил дырки в стене и водрузил его над своим диваном. Но никакого счастья я почему-то уже не испытывал. Скорее наоборот – ковер напоминал мне о неоправдавшихся надеждах, о разводе родителей, о безумных очередях в ломбарде, о многолетней маминой возне с этим «богатством», о тщете и нищете. Но очень скоро я привык к нему и перестал замечать...

Теперь этот ковер живет в нашем старом-престаром деревянном доме в деревне Ручей. Недавно этот дом вскрыли незваные гости – то ли бродяги, то ли алкоголики, то ли неприкаянные подростки. Навели шороху, утащили ложки, вилки, пластмассовое ведро, кусок каната и припасенный на запчасти неисправный велосипед. Драгоценный ковер воры не взяли. Он висит на бревенчатой стене и глядит на меня устало и как будто немного обиженно. И я не знаю, что мне ему на это сказать.  

Санкт-Петербург