|
Марианна Дударева.
Фольклоризм прозы
М.Ю. Лермонтова.– М., СПб.:
Центр гуманитарных
инициатив, 2026. – 104 с.
|
Чем ближе художник к народному миропостижению, чем острее и глубже чувствует законы народного обрядового и художественного Космоса, тем ярче и убедительнее становится его творчество. Таков Лермонтов, 185 лет со дня гибели которого отмечается в июле этого года. Книга Марианны Дударевой посвящена тем глубинам образной системы фольклора, которые питали и направляли прозу Лермонтова. Если в поэтическом тексте фольклорные интонации, мотивы и сюжетные повороты заметны сразу, то в прозе они скрыты в сложной, полифонической ткани. Исследование культуролога и филолога Дударевой показывает, что фольклоризм лермонтовской прозы не сводится к отдельным реминисценциям, а укоренен в самой структуре художественного мышления писателя. Отправной точкой в монографии становится заметка Лермонтова 1830 года о русских песнях и сказках как источнике народной поэзии. За этим признанием открывается не просто интерес к фольклору, но стремление к той художественной реальности, которую русская сказка хранит в своей глубинной памяти. Дударева утверждает: пространство и время – главные координаты русского фольклора – во многом формировали и художественный мир Лермонтова, придавая ему широту, архетипическую глубину и внутреннее напряжение.
Исследование начинается с раннего романа «Вадим». Автор применяет метод онтологической герменевтики, внимательно всматриваясь в колористические и предметные детали, связанные с погребальной обрядностью, памятью, смертью и переходом в иной мир. Таков, например, образ «желтой дороги», в котором проступает мотив захоронения. Воспоминание перестает быть просто психологическим актом: оно становится сакральным припоминанием, погружением в умершее, но не исчезнувшее время. В этом пространстве сходятся полюса жизни и смерти. Выразительно трактуется мотив убийства волка. Этот эпизод, происходящий как будто «за кадром», выводит повествование из плоскости реалистического описания в область ритуального и мифологического смысла. Волк связан с архаическими представлениями о двойничестве, оборотничестве, первопредках; убить волка – значит столкнуться со своим alter ego. Так трагическая страсть Вадима, его разрушительная любовь и внутренняя раздвоенность получают фольклорное измерение. За единичным событием проступает архетипический сюжет. Не менее важен и эпизод с лодкой, в котором Дударева замечает соединение двух древнейших образов – плавсредства и черной птицы. Лодка, скользящая по воде, и весла, подобные крыльям птицы, имеют танатологическое звучание: перед нами образ перехода, движения к границе миров. Выразительность этому придает колористическая триада белого, черного и красного – цветов, глубоко укорененных в фольклорной символике и связанных с жизнью, смертью, кровью, огнем и землей.
|
Черная птица – древнейший мифологический
образ. Рисунок Андрея Щербака-Жукова
|
В главе о повести «Бэла» (одна из частей «Героя нашего времени», далее ГНВ) исследовательница сопоставляет русскую и кабардино-черкесскую культурные традиции. От пляски Бэлы до ее смерти весь сюжет прочитывается через ритуальный орнамент, а смех Печорина у смертного ложа героини получает сложное, амбивалентное объяснение. Дударева показывает, что смех и плач в архаической культуре восходят к единому жизненному циклу: это не только психологические реакции, но и полюса одного космогонического процесса. Поэтому смех Печорина нельзя истолковать однозначно – в нем сходятся ужас, надлом, прикосновение к смерти и смутная тяга к новому рождению. В анализе «Тамани» (ГНВ) исследование подводит прозу Лермонтова к структуре волшебной сказки. Печорин, путешествующий «три дня и три ночи», попадает в пограничное пространство: хата на обрыве, слепой мальчик, загадочная девушка-ундина, ночное море, лодка. Это образует символическую систему междумирья, где человек сталкивается с языком намеков, загадок и иносказаний. Здесь важна не только сказочная ситуация как таковая, но и сама форма речи – недоговоренность, словесная игра, скрытый смысл, столь характерные для фольклора. Словесный агон (борьба) между Печориным и девушкой-ундиной отсылает читателя к шееспасительным загадкам (фольклорный и литературный мотив, означающий «загадка, спасающая жизнь». – «НГ-EL») – малым жанрам фольклора. Вода и лодка тоже становятся образами перехода, а ночь усиливает ощущение опасной и притягательной близости иного мира. В главе о «Княжне Мери» (ГНВ) Дударева рассматривает мотив обрыва и образ Эльбруса. Пространство дуэли оказывается не просто местом действия, а сакральным топосом предела. Обрыв, ущелье, громада горы – все это вводит тему порога, границы между жизнью и смертью. Эльбрус при этом осмысляется как символ высшего неба, как вариант мировой горы, связанной в кавказской мифологии с судьбой, испытанием и восхождением. Так пейзаж получает не декоративное, а символическое значение.
Особенно значительны наблюдения над «Фаталистом» (ГНВ) и неоконченной повестью «Штосс». Здесь в центре оказывается архетип порога. Дударева предлагает увидеть два варианта судьбы Печорина, связанные с двумя способами чтения «Героя нашего времени»: по хронологии и в авторской композиции. В одном случае перед нами почти волшебная сказка о герое, проходящем путь инициации; в другом – «антисказка» о человеке порога, способном выйти за пределы обыденного, но не совершающем решительного шага. Это одно из самых тонких наблюдений книги, позволяющее по-новому понять внутреннюю драму Печорина, его раздвоенность и его несбывшийся духовный путь. В «Штоссе» тот же пороговый смысл раскрывается через карты, зеркало и ночь. Карты становятся знаком общения с потусторонним миром, зеркало – границей между «этим» и «тем» светом, ночь – временем сакральной напряженности. Так бытовые детали включаются в большую символическую систему, и за внешне частным эпизодом вновь открывается архетипический смысл.
В послесловии Дударева обращается к научной школе своего учителя Вадима Смирнова. Этот жест важен не только как дань памяти и благодарности, но и как утверждение преемственности в отечественном литературоведении. Книга убеждает: проза Лермонтова насыщена глубинными ритуальными и мифопоэтическими смыслами, а фольклор в ней выступает не внешним украшением, а одним из оснований художественного мира.
Елена Крюкова 
