Ничего, что Осип Эмильевич…

В неофициальной культуре Мандельштам стал символом мученичества и чистоты. Его просодия чиста, его попытки выжить, «дыша и большевея», честны. Он шел по жизни с открытым забралом и нес в себе воздух ушедшей эпохи – Серебряного века.

Мандельштамовское прошлое («В Петербурге мы сойдемся снова/ Словно солнце мы похоронили в нем») влечет к себе Василия Филиппова, который в стихотворении «Поэты» набрасывает картинку последних лет императорской России: «В лесу звенит комаровский./ И мандельштам/ Пишет драмы./ И анна ахматова/ Простуду в Петербурге схватывает».

Мандельштам появляется у Филиппова и в стихотворении «Конец века» (1985): «На горизонте моря полоска./ Мандельштам пишет стихи из Ариосто./ Время остановилось. В чем загвоздка?»

«Мандельштам пишет стихи из Ариосто» в 1933 году. Он пытается вырваться из железных объятий эпохи, говорит о могучих рыцарях, благородстве и внутренней свободе, то есть возвращается к дореволюционным мотивам.

Филиппов остается в своем времени и не поймет, что происходит вокруг. Фраза «время остановилось» относится и к Мандельштаму, и к автору. Предложение схватывает, слепляет два события: пребывание Мандельштама в полноте поэзии и дискомфорт Филиппова в настоящем, в безвременье.

Безвременье заставляет и Елену Кремянскую искать опору в других эпохах. Живя недалеко от Ленинграда, в Зеленогорске, она погружается в пространство древнегреческого космоса – вместе с Мандельштамом: «Крылатые синие дни. Ветер с понта/ выдувает пространство/ между сводом небес и землею твердой./ Под ногой твердой трепещут теней пятна./ Свет ворвался в проветренный дом свой./ «Гомер. Тугие паруса», или край хитона/ захлестнул шаг?/ Вспоминаю героев – Ясона, Персея».

Строчка «Бессонница. Гомер. Тугие паруса» незримо вошла в русскую версию «Илиады». Она звучит как лирическое сопровождение эпоса. И Кремянская констатирует это обстоятельство. Вспоминает о строчке и Аркадий Драгомощенко в тексте «Соразмерность»:

логика

желтого цвета

Гомер паруса

штиль

мандельштам

м л м

мертвые

Последнее слово, мертвые, относится к грекам и к Мандельштаму и не дает превратиться тексту в упражнение по филологии, поскольку благодаря ему дышит почва и судьба. Драгомощенко осторожно работает с поэтическими окаменелостями, цитата уводит в живопись, имя классика – в звук. Перед нами образец аккуратной, неброской речи. Автора интересует скорее прозрачность сознания, а не поэтическое говорение. Здесь, в области феноменологических экспериментов в поэзии, лежит переход от модерна (авангардизма) в постмодерн. Сознание конструирует реальность. Из этого опыта возникает язык, абсолютно оторванный от речевой практики (Седакова, Жданов, Парщиков, etc.).

Мандельштам оказал мощное воздействие на актуальную поэзию. Недаром Слава Лён называл мандельштамо-пастернаковскую просодию главной в андеграунде. На сюжеты и мотивы Мандельштама создано немало текстов. Вот, к примеру, стихотворение Владимира Шенкмана «Стихи о неизвестном солдате» с подзаголовком «Памяти Осипа Мандельштама». Собственно, это стихи о поэте в эпоху безвременья. Сам Мандельштам возникает по ассоциации – в виде отсыла к одноименному стихотворению, «картавой речи», пересыльной тюрьмы во Владивостоке: «Сойти с ума Владивостоком/ Блуждать по месиву планет/ В прощальной жизни одиноко/ И хрип – единая подмога/ Ему, увидевшему свет».

А вот стихотворение Ольги Мандрыки «Вариация на тему Мандельштама». Здесь цепь ассоциаций ведет к поэтике акмеистов, к красоте в ее зримых и ясных формах: «Свершаю дружб мучительный обряд –/ Творю слова. А предо мной лежат,/ Ах, если бы простые сердолики/ Или твой муравьиный брат-агат».

Интересно, что с перекосом в сторону мандельштамо-пастернаковской патоки особенно не боролись, хотя какие-то нотки недовольства в андеграунде звучат:

и Мандельштам

Мандельштам

и Пастернак

Пастернак

просто так

Пастернак

Мандельштам

Спартак Динамо

и даже так

Мандельштам

и Пастернак

Мейерхольд

и Моссельпром

В этом фрагменте из полотна Всеволода Некрасова «Петербург» Мандельштам возникает в виде иконки наряду с Пастернаком, Мейерхольдом и Маяковским (Моссельпром – отсыл к строчке последнего «Нигде кроме как в Моссельпроме»).

Но судьба поэта не давала право авторам подполья оттачивать критические стрелы. Не будем забывать и о том, что в советское время далеко не весь Мандельштам был напечатан, он оставался автором самиздата. Это обстоятельство тоже учитывалось.

У Некрасова есть текст, где мартиролог русской поэзии завершается именем погибшего в пересылочной тюрьме писателя:

Ничего

Александр Сергеевич

Ничего

Михаил Юрьевич

Ничего

Александр Александрович

Ничего

Владимир Владимирович

Ничего

что Осип Эмильевич

ничего

?

У другого лианозовца – Яна Сатуновского – немало стихов, посвященных судьбе Мандельштама. О его поэтике, может быть, только одна строчка: «а помнишь, у Мандельштама…», а вот о его трагедии – много:

Эх, Мандельштам не увидел

голубей на московском

асфальте,

не услышал

шелеста

и стука

доносящегося снизу,

не взял в руки

сизую птицу,

не подул ей, дудочке, в клювик;

гули-гули, голубицы, гули-гули,

умер Осип Эмильевич, умер.

Текст нуждается в пояснении. Во время Великой Отечественной войны в Москве большинство птиц съели, а в 1953 году появились клубы по разведению голубей. Их появление стало поводом к написанию стихотворения.

Сатуновский с грустью смотрел на судьбы русских поэтов. Особенно отчетливо печаль проступает на фоне оптимизма советских людей, которым всегда хочется быть молодыми, бодрыми, здоровыми. О трагедии, в которой живет каждый родившийся на земле, они не задумываются:

На Ваганьковском – Сергей

Есенин,

где-то там – Иосиф

Мандельштам, –

все равно – и тут, и там

персть рассеяния,

а на Краснопресненской

заставе,

как и на ином плацу,

с песнями встречая старость,

юность ржет – и это ей

к лицу.

Бытие-к-смерти прячется от себя, загораживается суетой и шутовством. Понятное становится снова непонятным. Об этом размышляет Ольга Бешенковская: «Земля кругла, и запах цирковой…/ Да нет, увольте, трупы – не паяцы./ И Мандельштам качает головой,/ Под колпаком приученной бояться».

Это уже стихи не столько о Мандельштаме, сколько о нас, привыкших к гомерическому смеху. Так разговор о классике заканчивается проговариванием себя самих – поэты андеграунда свидетельствуют о себе.