Возвращается ли «философский пароход» в Россию

Иван Ильин: «Мы должны помнить, что другие народы нас не знают и не понимают, что они боятся России».  Михаил Нестеров. Мыслитель (Портрет профессора И.А. Ильина). 1921–1922. Русский музей

Обращение к наследию Ильина вполне своевременно по двум причинам. 1160-летие государственности совпало в эти осенние дни со 100-летием серии высылок русских религиозных мыслителей за пределы России. Среди пассажиров различных плавсредств, которые в перестроечные годы получили собирательное наименование «философского парохода», были такие деятели духовного «серебряного века», как уже упомянутый Иван Ильин, Николай Бердяев и протоиерей Сергий Булгаков.

Когда-то большевики говорили про этих мыслителей, что расстреливать их не за что, а терпеть нет возможности. Но как обстоят дела сейчас, когда Россия на новом витке столетнего цикла социальных и политических испытаний обращается к любым возможностям сформулировать национальную идеологию? Можно ли вернуть на родину «философский пароход»? Прах Ильина давно уже репатриирован и покоится на кладбище Донского монастыря в Москве, но возрождаются ли его идеи, как и других клерикально-патриотических мыслителей, которые как кость в горле были у большевиков?

Вот, скажем, голос Ивана Ильина, кажется, раздается не с чужбины, а где-то рядом, абсолютно в контексте настроений нашего времени. «Где бы мы, русские национальные эмигранты, ни находились в нашем рассеянии, мы должны помнить, что другие народы нас не знают и не понимают, что они боятся России, не сочувствуют ей и готовы радоваться всякому ее ослаблению» (шрифтовые выделения авторские), – читаем в одной из статей сборника, который с 1948 по 1954 год под названием «Наши задачи» выходил «для служебного пользования» эмигрантской антисоветской организации «Российский общевоинский союз». И еще штрих словно из сегодняшних Telegram-каналов: «Только одна маленькая Сербия инстинктивно сочувствовала России, однако без знания и понимания ее…»

А теперь обратимся к Николаю Бердяеву. Патриарх Кирилл в ноябре 2017 года раскритиковал революционный лозунг «Свобода, равенство, братство!», опираясь на идеи бердяевских работ.

«Вы, пацифисты-гуманисты, восстающие против войны и призывающие к вечному миру, вы не верите в высший смысл человеческой жизни, не верите в вечную жизнь. И вас убийство на войне более страшит, чем верующих христиан, принявших в сердце свою заповедь божественной любви. Вы, либералы-радикалы, – скептики по своему духовному типу и потому не можете двигать истории. Ложной вере должна быть противопоставлена истинная вера, а не безверие и скептицизм».

Говорил пассажир антибольшевистского «философского парохода» и о провиденциальной, мистической природе государства, чьи цели выше понимания рядового гражданина. «Государство не есть способ устройства ватерклозетов, – считал Бердяев, к тому времени наблюдавший с чужбины не без зависти, как крепнет держава большевиков-безбожников. – Государство есть некая ценность, и оно преследует какие-то большие цели в исторической судьбе народов и человечества. Не только с малым, но и с большим связано государство. По природе своей государство стремится к усилию и расширению. Сила государства есть ценность. Сила государства имеет не утилитарную цель, не для мещанского благополучия людей она существует, а для выполнения более высокой миссии. Государство не может потерпеть, чтобы у него были подрезаны крылья, – оно устремлено в историческую даль. Неотвратный рок влечет всякое большое государство к стяжанию себе могущества, к увеличению своего значения в истории. Большое государство не может добровольно согласиться на ограниченное мещанское существование и никогда в истории не соглашалось на это».

Николай Бердяев: «Большое государство не может добровольно согласиться на ограниченное мещанское существование». Фото с сайта www.berdyaev.com

Бердяев, тоже о Западе: «Поверхностно и противоречиво то национальное сознание современных европейских народов, которое отрывается от религиозных своих корней. Современный национализм народов Европы ложен в своих корнях». «Всякое давление с Запада… будет преследовать не русские, а чуждые России цели, не исторический интерес, не благо русского народа, а интерес давящей державы и вымогающей организации… Поэтому поведение русских людей и партий, потихоньку сговаривающихся с той или иной иностранной державой или закулисной международной организацией о будущем устройстве России, представляется нам проявлением или безответственного политического легкомыслия, или прямого предательства» – это уже Ильин.

Впрочем, как у каждого классика, у пассажиров «философского парохода» можно найти и другие цитаты. Скажем, такие, где они прославляют свободу или критикуют сращивание церкви и государства. Деятели философского ренессанса начала XIX века, конечно, понимали свободу исключительно в христианском духе, ее обретение обусловливалось верой.

«Русский народ нуждается в покаянии и очищении, – писал Ильин. – И напрасно кто-нибудь стал бы утверждать, что этот процесс стал возможным и даже уже начался после предательского конкордата между большевиками и так называемой «патриаршей церковью». Этот конкордат мог только запереть те священные двери, которые ведут в глубину души к слезному покаянию и волевому очищению». Это точка зрения человека, который близок к тому осколку дореволюционной религиозности, который потом оформился в виде Русской православной церкви за рубежом. После воссоединения зарубежников с РПЦ противоречие вроде бы снято… Или, наоборот, слова Ильина приобретают дополнительную пророческую силу. Это уж на чей вкус.

В качестве своеобразного эпилога завершим отрывком из работы протоиерея Сергия Булгакова «Православие. Очерки учения православной церкви»: «Православная церковь существовала в разных странах при разных политических режимах, одинаково – в Новгородской и Псковской республиках, как и при деспотии Ивана Грозного, как и под иноверной и инославной властью, и она не теряла своей полноты и силы. Так и в настоящее время Церковь существует и под игом коммунизма, и в беженстве, и во всем мире при разных политических условиях. Не существует никакой внутренней и нерушимой связи между православием и тем или иным политическим строем, а потому православные могут иметь разные политические взгляды и симпатии. Это есть дело их политической совести и разума. Конечно, при известных условиях возникает единство и политических настроений в группах, религиозно единомыслящих; этому содействует прежде всего начало любви церковной, но, повторяем, нет догматической связи между православием и определенной политической формой. Православие свободно и не должно отдаваться в услужение тому или иному политическому режиму».