Михаил Стрелец
Левые против обязательного хиджаба в Тегеране, потому что государство не должно заставлять женщину его носить, и против запрета хиджаба в Европе, потому что государство не должно заставлять женщину его снять. Фото Reuters
Исламская Республика Иран представляет собой не просто общество с консервативной культурой, а государство, в котором религиозно-политические нормы встроены в систему принуждения. Если европейский левый политик защищает гендерное равенство и свободу меньшинств у себя дома, безоговорочная поддержка такой системы действительно была бы идеологически несовместима с его заявленными принципами. Но здесь необходимо исправить распространенное преувеличение: европейские левые и даже многие радикальные группы не поддерживают иранский режим.
Международные правозащитные организации документируют преследования политических оппонентов режима, ограничения прав женщин, принудительные нормы одежды, репрессии против этнических и религиозных меньшинств, произвольные задержания и казни. После появления иранского движения «Женщина, жизнь, свобода» репрессивная политика приобрела особенно масштабный характер. По данным правозащитников, январские протесты 2026 года сопровождались самым смертоносным периодом репрессий, который организация фиксировала в Иране за десятилетия своей работы.
Показателен пример «Непокоренной Франции» (La France insoumise, LFI) – партии, которую особенно часто обвиняют в чрезмерной близости к политическому исламу. После смерти в полицейском участке иранки Махсы Амини, которую задержали за неправильное использование хиджаба, парламентская группа LFI в сентябре 2022 года назвала происходящее восстанием против «режима аятолл» и заявила о полной солидарности с иранцами, борющимися за свои права. В декабре того же года четыре группы левого объединения NUPES совместно осудили «кровавые репрессии», смертные приговоры и пытки, потребовали защиты прав женщин и культурных прав меньшинств и выразили поддержку демократическим силам Ирана.
Поэтому формулировка «левые поддерживают иранский режим» как общее утверждение фактически неверна. Однако под ней скрывается более интересная и реальная проблема. Некоторые направления леворадикализма могут значительно мягче относиться к авторитарным противникам Запада, чем к сопоставимым нарушениям со стороны западных государств и их союзников.
У этого явления есть несколько причин. Прежде всего – антиимпериализм. Для части леворадикалов международная политика выстраивается прежде всего вокруг иерархии глобальной силы. Соединенные Штаты и бывшие европейские колониальные державы рассматриваются как исторически доминирующий центр мировой системы; поэтому государства и движения, противостоящие этому центру, воспринимаются прежде всего как объекты давления или сопротивления.
В умеренной форме отсюда следует позиция: «Иранский режим репрессивен, но военное нападение на Иран или политика смены режима извне также недопустимы». Никакого логического противоречия здесь нет. Можно одновременно выступать против теократии и против войны с ней.
В радикальной форме возникает то, что критики называют campism – лагерное мышление: мир делится на «империалистический» западный и противостоящий ему лагери, после чего преступления второго воспринимаются как вторичные, преувеличенные или неизбежно вызванные действиями первого. Именно на такую возможность указывают критики союза части крайне левых с исламистскими движениями. Консервативные исследователи этого феномена видят общий знаменатель в антиимпериализме и постколониальном прочтении конфликта, где США и Израиль выступают главными структурами господства, что может создавать ситуативное сближение крайней левой с исламистами.
Важно, однако, не принимать термин «исламолевизна» за общепринятую научную категорию. В академической литературе само это понятие является предметом острой критики. Исследователи французской дискуссии показывают, что термин часто используется как политический ярлык, соединяющий совершенно разные явления – исследования колониализма, антирасизм, защиту мусульман от дискриминации, пропалестинский активизм и реальное сотрудничество с исламистами, – и тем самым затрудняет аналитическое различение между ними. Иными словами, реальное ситуативное сближение существует, но популярное понятие, которым его называют, часто значительно шире самого явления.
Механизм такого сближения хорошо виден на палестинском вопросе. Радикальный левый активист и религиозный исламист могут выходить на одну демонстрацию против действий Израиля, имея почти противоположные представления о будущем обществе. Для первого центральными категориями будут антиколониализм, права палестинцев и международное право; для второго – религиозная или цивилизационная солидарность. Совместное действие по одному вопросу не означает общей идеологии.
В истории левых движений такие коалиции не являются чем-то необычным. Политика постоянно производит союзы людей, которые имеют общего противника, но разные конечные цели. Проблема начинается, когда тактический союз превращается в моральную индульгенцию союзнику.
Именно здесь критика в отношении левых имеет наиболее прочное основание. Если деятель, который категорически осуждает христианского консерватора за неприятие однополых браков (ЛГБТ – запрещенное в РФ экстремистское движение), отказывается критиковать гораздо более репрессивную установку исламского движения, опасаясь «исламофобии», он применяет двойной стандарт. Если нарушение прав женщин рассматривается как безусловно недопустимое в Европе, но как «культурно обусловленное» или политически второстепенное в теократическом государстве, универсализм фактически заменяется культурным релятивизмом.
Но сами сторонники постколониальной левой обычно описывают свою позицию иначе. Их аргумент состоит в том, что они не защищают патриархат, а отказываются использовать борьбу с патриархатом как инструмент дискриминации меньшинства или военного давления на другую страну. Одно из исследований показывает этот аргумент на материале феминистских споров о мусульманских женщинах: интерсекциональная (пересечение разных форм дискриминации) сторона считает ошибочным лишать религиозную женщину субъектности, заранее объявляя ее выбор исключительно результатом мужского принуждения, а затем использовать ее предполагаемое «освобождение» для ограничительных мер против всей группы. Отсюда формула, которой последовательный левый может объяснить свою позицию по Ирану: «Я против обязательного хиджаба в Тегеране, потому что государство не должно заставлять женщину его носить; я против запрета хиджаба в европейской публичной жизни, потому что государство не должно заставлять женщину его снять». С точки зрения классического либерализма здесь нет противоречия: фундаментальным принципом является не конкретный предмет одежды, а автономия личности.
Но далеко не вся радикальная политическая практика настолько последовательна. В реальной политике антиимпериалистическая оптика иногда создает асимметрию морального внимания: преступления западных государств или Израиля становятся центральными и интерпретируются структурно, тогда как репрессии Ирана или других антизападных сил рассматриваются эпизодически либо преимущественно как реакция на внешнее давление. Именно эту асимметрию оппоненты называют «враг моего врага – мой друг».
По существу, перед нами не столько союз либерализма с исламизмом, сколько конфликт двух разновидностей универсализма внутри левой традиции. Первая говорит: права личности универсальны, следовательно, политический ислам необходимо критиковать столь же жестко, как христианский фундаментализм и национализм. Вторая говорит: права универсальны, но реальная мировая система неравна, поэтому нельзя обсуждать исламский консерватизм в отрыве от колониальной истории, расизма, войн и положения мусульман как меньшинства.
Эти позиции могут сосуществовать. Но если вторая полностью вытесняет первую, возникает релятивизм; если первая полностью вытесняет вторую, возникает риск превращения универсалистской риторики в инструмент исключения меньшинств. Именно вокруг этой дилеммы на протяжении последних двух десятилетий раскалываются французские феминистские, секуляристские и антирасистские движения.
