Роман Каширин 
По закону апелляционная инстанция в судах существует для одного: проверить, законно ли вынесен приговор. Да, именно проверить с холодной головой, сверяя каждый довод защиты с материалами дела, а не подтвердить приговор любой ценой…
3 июля 2026 года судебная коллегия по уголовным делам Ставропольского краевого суда рассмотрела дело, о котором не раз писала на своих страницах СМИ. В частности, в следующих статьях «Независимой газеты»: «Как сорвать заказное убийство и стать жертвой затяжной мести», «Я не знала, в чем меня обвиняют, но суд приговорил меня к восьми годам».
Напомним, гражданин Казахстана Олег Андриевский получил 9 лет строгого режима за преступления, якобы совершенные в России. Однако все это время он проживал в Казахстане. Проблемы у него возникли через некоторое время после того, как он отказался исполнять заказное убийство, которое ему пытался поручить его руководитель, крупный бизнесмен Александр Сутягинский, и обратился в полицию. Об этом скандальном случае и последовавшем осуждении Сутягинского много писали СМИ и в России, и в Казахстане, к примеру, “Коммерсант”, «Лента.ру», «Независимая газета» и т.д.
Еще одной фигурантке дела, Ирине Земсковой, суд назначил 8 лет общего режима. По версии следствия, она выступала в роли главного бухгалтера у опального экс-партнера Михаила Сутягинского. Как отмечает защита Земсковой, фактически она не имела к этой должности никакого отношения — ни по штатному расписанию, ни по реальным полномочиям.
С осужденных, а также с ряда сторонних компаний солидарно взыскали астрономическую сумму – более 5 млрд руб., хотя эти фирмы не имели к фигурантам дела никакого отношения. Подобные миллиардные цифры страна привыкла видеть в новостях о бюджетах целых регионов, но никак не в судебных приговорах по гражданским искам.
Адвокаты, обсуждающие это дело, приходят к печальному и пугающему выводу: коллегия из трех судей, рассматривавшая дело в апелляции, на многочисленные конкретные и документально подтвержденные доводы защиты, по сути, ответила не проверкой указанных нарушений и несостыковок, а банальной формулой – «доводы несостоятельны» и «суд соглашается с выводом суда первой инстанции».
И это не фигура речи, а документальный факт, описывающий работу судебной коллегии: на 64 страницах итогового документа 53 страницы занимает пересказ жалоб сторон. А собственный юридический «анализ» коллегии уместился всего лишь на 11 страницах определения.
При этом анализ весьма специфический – на каждой его странице в среднем по два-три раза суд использует готовую формулу отказа – «доводы несостоятельны» и «вопреки доводам…» (более 40 раз). Однако разбор этих доводов, в чем именно заключается их несостоятельность, не приводится.
Окончательный вывод о том, что доводы жалоб «направлены на переоценку выводов суда о фактических обстоятельствах дела», а значит, отменять приговор незачем, ставит точку под такой своеобразной проверкой. Но переоценка фактических обстоятельств – это ровно то, для чего существует апелляция. Если коллегия заранее решила не переоценивать факты, тогда зачем вообще собирать заседание, выслушивать 11 защитников и представителей трех юридических лиц?
Зато формулировка – «соглашается с судом первой инстанции» (используется около 50 раз), без раскрытия правовых оснований правильности этого вывода суда, по мнению одного из адвокатов, позволяет обойти неудобные вопросы. А их немало. Например, почему дело было возбуждено за пределами сроков давности уголовного преследования и почему не было прекращено с реабилитацией осужденных, несмотря на то, что закон требует это сделать?
Лишь несколько раз коллегия решила сформулировать собственную развернутую мысль оборотом «судебная коллегия считает», а не просто сослаться на то, что уже сказал суд первой инстанции. Однако самостоятельность, похоже вышла коллегии боком. Так, суд вдруг указал, что в деле имеются доказательства, которые были исследованы. Но, как утверждают участвовавшие в деле адвокаты, этих доказательств попросту нет в материалах.
Суд также решил не оставить без внимания вопрос, который поднимала “НГ” в материале «Титан ловят на старом уголовном деле», о том, были ли на самом деле поставки, которые вменяются осужденным. К слову, этот вопрос сложно было проигнорировать, поскольку в апелляции адвокатам пришлось на больших плакатах распечатать имеющиеся в деле доказательства и показать все их изъяны суду.
Однако суд, вопреки предъявленному обвинению, вдруг сообщил, что эти нереальные поставки подсудимым, оказывается, не вменяются! Получается, их сначала осудили за некие «псевдопоставки», а когда оказалось, что нельзя уйти от неприятного вопроса, постановили, что осудили, оказывается, не за это?
Есть еще много вопросов, оставшихся без ответов и касающихся, в том числе, банальной арифметики, которая понятна любому, даже далекому от юриспруденции человеку. Например, ни объем, ни сумма поставок в обвинении не сходятся ни с суммами в приговоре, ни в первичных документах, ни с расчетами самого потерпевшего! Чтобы это утверждать, по мнению апелляционного суда, нужно быть экспертом со специальными познаниями. Но и назначать экспертизу суд тоже не стал…
В приговоре одно, на аудиозаписи – другое, а пожелания потерпевшего – третье
Сложно найти справедливость там, где ее фактически нет, а проверка законности больше похожа на имитацию.
Есть еще один эпизод, который очень наглядно дает понять суть «правосудия». Резолютивная часть приговора, та самая, которую судья зачитывает вслух в зале суда, по аудиозаписи заседания не совпала с письменным текстом приговора, подшитым в деле, утверждают адвокаты. Местами отличаются номера статей, по которым были осуждены люди, и не совпадают наказания. Разошлись даже номера домов, кадастровые номера объектов, на которые обращается взыскание.
Для обычного человека это звучит дико: приговор – не поздравительная открытка, где можно перепутать пару слов. Это документ, который лишает людей свободы, имущества. Расхождение между тем, что произнесено вслух перед людьми, и тем, что оказалось в деле заставляет задать вопрос о том, какой именно приговор на самом деле был вынесен.
Апелляционная коллегия на претензии по этому поводу отвечает одним словом: оговорка. Не ошибка, не нарушение процедуры, требующее отдельного разбирательства, а просто оговорка, которая «не свидетельствует об оглашении судом приговора иного содержания». Так тоже, оказывается, бывает.
Однако и это не все. Как сообщил один из защитников, сейчас в том же Изобильненском районном суде Ставропольского края, оказывается, идет дополнительный процесс, в котором под видом устранения неясностей в приговоре, инициаторы дела пытаются «добавить» дополнительные объекты недвижимости, которые суд не включил для изъятия и не смог их включить в документ посредством исправления «оговорки».
Адвокаты утверждают, что с точки зрения права такое абсолютно невозможно, потому что закон запрещает под видом разъяснения решения суда изменить его или разрешать вопросы, которые не были предметом судебного разбирательства. Но, как можно предположить, закон – это одно, а то, чем руководствуются в залах суда в Ставропольском крае по данному делу – это, к сожалению, другое.
Цена вопроса
К делу приобщены сотни томов. В заседании участвовали десятки адвокатов – защитники осужденных, представители потерпевших, представители четырех гражданских ответчиков, представители заинтересованных лиц, чье имущество также оказалось под арестом. Государство обеспечило видеоконференцсвязь, закрытый режим заседания, работу целой судебной коллегии, прокуратуры и следствия по делу, где итоговая цена вопроса – имущество на более чем 5 млрд руб., включая санаторий, пансионат и торгово-развлекательный комплекс. Добросовестность приобретения этих объектов коллегия отвергла одной строкой, сославшись на то, что покупатели были «подконтрольны» членам сообщества. Без всякой ссылки на какое-либо сообщество и доказательства этой подконтрольности.
Стоит добавить еще одну деталь, которая обычно не попадает в тексты о судебных процессах, но многое объясняет в том, во что превратилось дело. По данным участников процесса, не исключено, то адвокат Владимир Крючков (представляет интересы Группы компаний «Титан» и находящегося в международном розыске Михаила Сутягинского), а также Валерий Сабанин (свидетель, на показаниях которого и выстроено уголовное дело), могли быть обеспечены государственными мерами безопасности. Адвокаты отмечают, что на заседания Крючков приходил в сопровождении людей, которые выглядели как его охрана.
Само по себе право на государственную защиту существует и должно применяться там, где есть реальная угроза – вопрос в другом: если подобные меры действительно приняты, то почему аппарат государства с такой готовностью и в таком объеме включается именно в это дело, где, если верить документам защиты, обвинение держится на документах, которых нет в деле, и на «оговорках» в тексте приговора? От кого требуется такая защита?
Масштаб государственных ресурсов, брошенных на это разбирательство ставропольскими правоохранителями, заставляет задать простой вопрос: насколько обоснованы эти траты, соразмерны ли они качеству и объективности той проверки, которую в итоге получили осужденные и потерпевшие?
И все это происходит в то время, как в стране регулярно звучат новости о гибели высокопоставленных военных, у которых, как оказывается, не хватило элементарной охраны. Видимо, все ресурсы охраны были брошены на обслуживание интересов других фигур – противоречивых и одиозных, как не раз внимание обращали СМИ.
Что дальше?
Дело теперь будет рассматриваться в Пятом кассационном суде общей юрисдикции – инстанции, которая по закону обязана проверять именно существенные нарушения уголовно-процессуального закона, а не просто согласиться с предыдущими двумя судами. У кассации есть шанс сделать то, чего, если верить материалам дела, не сделала апелляция: не подтвердить приговор, а прочитать его – построчно, с документами в руках, а не с готовым выводом в голове.
Потому что, если и кассация ограничится словом «оговорка» там, где нужны факты – это будет значить только одно: система не проверяет саму себя. Она себя прикрывает...
