Мария Давыдова
|
|
Вот кому не страшна русская зима! Борис Кустодиев. Портрет Ф.И. Шаляпина. 1922. Русский музей |
После «болезненного» Нового года, проведенного в тоске и на диване, пришло наконец время и мне выходить в морозную наружу: праздники кончились, пора.
Первая наружа была вчера – навестила стариков, привезла, что давно обещала, ну и повидались.
Вторая сегодня – долго выбирали маленький, немноголюдный музей, чтобы не устать и чтобы недалеко.
Выбрали с сыном Маврину и Григорьева в музее Пушкина, а то скоро выставка закроется, обидно будет.
Ну, Маврину и Григорьева все знают, даже кто на вернисажи не ходит – по книжкам из детства. У нас в детстве, например, «Сказки Пушкина» были с иллюстрациями Мавриной. И сейчас они есть, только суперобложка вся изорвалась в детских руках и от времени, а сама книжка цела.
Григорьев тоже был, кажется, – и тоже иллюстрации к Пушкину.
В общем, Маврина – это вышло такое яркое и прекрасное пятно (особенно на фоне моего «праздничного» лежания на диване у окна с видом на грязный, наваленный трактором сугроб и замерзший, лишенный фонарей сквер).
Григорьев – график строгий и изящный – прекрасно соседствует с безудержной и безупречной по части яркого пятна супругой.
Подумала: наверное, они и в жизни так дополняли друг друга. Пусть бы так!
Без курьезов визит в обитель культуры тоже не обошелся, разумеется, потому что где я, там и они – курьезы.
Прошли всю небольшую выставку вдоль и поперек несколько раз. Ну и, вместо того чтобы чинно спуститься из мансарды по скрипучей деревянной лестнице – как было велено смотрительницей... Вот вместо этого я засунула свой некороткий нос в какую-то левую дверь. Гляжу, а тааам... сундуки расписные, какие-то самовары-утюги на угольях. Прялки-горшки. Куклы сидят, довольно-таки строгого и даже несколько инфернального вида. Изображают сцены из сказок Пушкина. Шамаханская царица – не сказать, чтобы очень уж приятная женщина; старенький царь, отдаленно напоминающий артиста Леонова. И совсем уж неприятный пыльный и ветхий звездочет.
В другом зале Балда, поп и мелкий бес (не очень страшный, в отличие от предыдущих персонажей). Стены в этих залах расписаны как-то затейливо-темновато – это на мой вкус. Ну и в целом там довольно темно – в залах этих.
Открываем следующую дверь: сидит в натуре Кащей. Это же имя собственное – Кащей? Тогда с большой буквы пишем. Ну вот, он сидит, с большой буквы, чахнет над златом. Злато перед ним стоит, в сундуке, – непонятно, чего чахнуть-то?!
У меня тоже много такого злата, к слову сказать. Недавно как раз разбирала «сундуки», пока болела, думала, кому бы такое. Некоторое злато украсило елку, другое некоторое так и осталось в закромах. Теперь размышляю, может, Кащею железному как раз бы и пригодилось. Ну вот – страшный Кащей сидит в полумраке. За ним картина: Пушкин скачет в полях на коне с выражением на лице: «Господа, вы не знаете случайно, где это я оказался и как сюда попал?! И зачем тут этот неприятный железный господин? Не знаете? Вот и я не знаю».
Правее виден ствол. Нет, не тот ствол, что в детективах, а как есть ствол – настоящего дерева, вымазанный чем-то черным и блестящим и уходящий во тьму. В буквальном смысле во тьму: вниз ведет темная лестница. Света там нет. А возле Кащея и удивленного Пушкина какой-никакой свет есть, и в этом неверном свете можно даже разглядеть черного кота, прикованного цепью к дереву.
Видимо, декораторам данного пространства за неимением места пришлось «ходит по цепи кругом» трактовать как «ходит туда-сюда по дереву». Что в целом понятно. Непонятно только, почему на нижнем этаже, куда корнями должен уходить дуб, совсем темно.
Тут же я думаю: «Ну, как зачем – чтобы детям было страшно. Страшно и интересно».
Мне и самой-то, честно говоря, страшно туда спускаться – не люблю темноты. Да и вдруг там, к примеру, еще один Кащей притаился.
Поэтому зову сына, пытающегося наверху художественно снять первого Кащея, который чахнет:
– Иди скорее, а то тут как-то жутко одной!
Сын приходит, вдвоем мы черную лестницу одолеваем и видим светящуюся зеленым надпись «Выход». Второго Кащея, к счастью, нет.
Вышли, попали сразу в анфиладу освещенных музейных комнат плюс прямо в объятия строгой смотрительницы. Которая почему-то поначалу нас весьма нелюбезно приняла. Но потом пригляделась ко мне, видимо, поняла, с кем имеет дело, и смягчилась. Выяснилось внезапно, что эти залы вообще сейчас закрыты. Туда нельзя входить, а следовательно, и выходить оттуда нельзя. Поэтому-то и прикрыты там были двери и притушен (а кое-где и вовсе потушен) свет. Смотрительница, видимо, смекнула, что мы не со зла нарушители, но исключительно по дамской умственной скудости некоторых посетительниц, и перестала сердиться.
Потом мы походили еще по наборному паркету, поразглядывали всякое про Пушкина, затем чайку попили в соседнем кафе и отправились домой.
И только дома меня настигло справедливое удивление: взрослая же, мягко говоря, тетка! Ну как я могла подумать, что на лестнице света нет – это чтобы детей маленьких получше напугать?!
И не в каком-нибудь там развлекательном центре с квестами «Прятки в темноте 12+», а в почтенном музее!
А ведь я даже не усомнилась. Ну что тут скажешь?!
Остается констатировать: на диване все праздники лежать вредно для ума. Или же для его остатков.
В общем и целом, мы неплохо сходили на выставку Мавриной и Григорьева, я считаю.
Даже местами весело.
Разбушевается
Только что, как говорится, своими ушами слышала, как ведущий промолвил по радио: «В Москве ветер, наоборот, РАЗБУШЕВАЕТСЯ». Разбушевается, значит, так и запишем. «Мне кажется, что начиная с двух лет всякий ребенок становится на короткое время гениальным лингвистом, а потом, к пяти-шести годам, эту гениальность утрачивает...» (Корней Чуковский). Не все, видно, утрачивают – некоторые дикторы вполне себе сохраняют способности к словообразованию.
А вы, раз уж теперь знаете, что к ночи ветер разбушевается, да еще и снегом нас снова засыплет, будьте внимательны и осторожны!
И завтра обещают все то же: бушевать так бушевать. Холода идут! Слышите, они уже у дверей, стучат: отворите, вот и мы пришли – холода. Разве вы нам не рады?
Мы не рады, нет.
Все мои выходы, даже самые приятные (обыкновенно в эту категорию попадают концерты, ну, или выставки хорошие плюс субботнее рисование), зимой оказываются омрачены одним и тем же противным ощущением: как же, елки зеленые, мне холодно! Изнутри холодно. Ни в какие финские пуховики «до минус чего-то там» больше не верю.
Ругать себя – дескать, как не стыдно жаловаться, когда есть люди, которые действительно замерзают, – тоже не помогает.
Приснилась шуба из козла, которую мы в 90-е купили со свекровью на рынке в Лужниках. Имели такую неосторожность. От этой шубы, еще совсем не старой годами – да что там, попросту говоря, новой, прямо на ходу очень скоро принялись весело отпадать целые фрагменты. В метро я обыкновенно старалась встать так, чтобы загородить очередную прореху.
Нитку-иголку с собой в сумке носила. И все равно почти каждый день какая-нибудь дама манила меня пальчиком, наклонялась к уху и шептала: «Девушка, у вас там... гм, ну, короче, дырка».
Я: «Ах-ах, подумать только, дырка – какая неожиданность!»
А сама при этом думаю: вот предательский козел! Вчера только в одном месте зашила, так он тут же в другом лопнул.
Едем как-то с коллегой из редакции, она мне шепотом:
– Машенька, у тебя тут дырка на шубе. Большая!
Тут я наконец не выдержала и возопила во всеуслышанье:
– Мне иногда кажется, что этот козлище рано или поздно весь развалится на куски прямо на мне!
Народ вокруг, кажется, был в восторге.
Потом много лет со смехом вспоминали этот эпизод.
Зато какой же тот дырявый козлина был теплый! Не зря он мне до сих пор снится!
Ну так вот, а вчера стояли на Моховой, на остановке. Вернее, ходили туда-сюда, подпрыгивая и похлопывая: стоймя стоять и ждать автобуса я не могла, потому что самая доступная для меня зимняя забава – мерзнуть.
А там, на остановке, девушка была: по комплекции как героини Кустодиева. Только у него героини сдобные и непременно водопад волос ниспадает. Ну, или тяжелый узел на затылке, если не водопад. Девушка же вчерашняя была спортивная и коротко стриженная, и стояла так же живописно и вольготно, как Шаляпин на портрете все того же Кустодиева: шапка на затылке, шуба нараспашку – сила и мощь человека, которому не страшна русская зима.
Вот и наша девушка – румянец во всю щеку, грудь вперед, нога отставлена и пуховик – по длине как соболья шуба – весь как есть нараспашку. И кажется, пар от нее идет, так ей жарко. Весело болтает со своей спутницей. Я, мелкими прыжками передвигаясь мимо в попытке согреться, такими дикими и одновременно завистливыми глазами, видно, каждый раз смотрела на этот ее распахнутый на морозе пуховик, что она в конце концов начала заливисто смеяться.
При этом надо было видеть скрюченную от холода меня.
«З» – Зависть.
Интенсивность – три «З».
Хотя, нет – пять «З».
Не претендую на «нараспашку» или «без шапки». Куда уж мне.
Но если бы выключили холод и поскорее включили весну, была бы безмерно благодарна!
