По Каменке идет речной трамвайчик

В Суздаль лучше всего ездить осенью… Фото автора

Он охраняет меня от соседей в вечерний час пик. Не садятся и ничего не спрашивают. Страшно остановиться, и мы снова едем, как будто в дороге жизнь продолжится – дважды в Суздаль. Летом мы были там с мужем, а осенью с дочерью. Спускаемся от кремля к реке, гостиница на другом берегу. Не доходя до дощатого мостика в прозелени от сырости, остановились фотографировать. На лугу, съехавшем с кремлевских валов, одинокая рыжая корова с крупными фестончатыми пятнами. Пасется, привязанная к короткому, торчащему из травы колышку.

На фотографии выцветающий луг, бело-зеленая церковь позади, корова тянет морду, тянет веревку и громко – на фотографии слышно – мычит, к ней спешит загорелая женщина в галошах и гольфах, с косынкой и в коротком платье, на гольфах крупные складки. Несет низкую скамейку и ведро. По Каменке идет речной трамвайчик – сооружение вроде плота с крышей и бортами. Мостик, дощатый шаткий причал, время навигации. Мы дождались женщины с полным ведром парного молока и спросили, не надеясь особо, можно ли купить. К литру теплого, травяного, в сладкой пене получили развалистые в руках, горячие пирожки с крошащейся масляной картошкой и неровно округлые, с толстыми приподнятыми валиками-краями шаньги, в центре пожелтевший в печке запашистый творог. У моста на полене торговала старушка: варенье из смородины, морщинистые красно-коричневые яблоки и самодельные разноцветные петушки на палочках, обтекающие сладким, застывающим янтарем.

Каждый незаконченный текст чем дольше живет, постепенно теряет чувства, отчуждается от меня. Я пишу неровно. Единственный доступный способ – через сопротивление пойти в образованную временем безучастность и уступить дряблым словам, брошенному, оставленному письму. Это требует сосредоточенности и упорства, но, несмотря на решимость, я откладываю и перечитываю текст с начала, чтобы заново вступить в его искривленные колебания. Или сломать после разрыва.

Ключ из автобуса – инструмент для работы со смертью и для письма, но я не взяла его, оставила лежать на сиденье, постеснялась, пропустила, не уловила знак и наматываю круги слов, собираю страницы и предложения. Ищу свою старушку, у которой в авоське среди пирожков и варенья на дне утонул мой ключ, облитый молоком и заржавевший. Раздвигая траву, от кремля по оборонительным валам к торгующей бабушке приближается кот. Суровый, клочкастый, с хвостом-обрубком и одноглазый. Самостоятельный житель окрестных территорий.

В Школе литературных практик на курсе экологического письма было задание написать три варианта текста о животных: в обычном человеческом восприятии, как в «Хатико» или «Белом Биме», в привычном отношении к животным, как в сказках, где звери очеловечены и разговаривают, и придумать что-то свое, иное, новое. Я не смогла. И не пыталась понять свою немочь, хотя из движения в точку невыносимости часто рождаются лучшие тексты. Мы владеем животными, как рабами, с безусловным присвоенным правом выбирать их смерть, назначать время, замедлять приход.

С дочерью сняли номер в том же отеле, на другом берегу, где Музей деревянного зодчества. Ходили под дождевиками и жалели, что без резиновых сапог, дороги размокли. Трамвайчик стоял пустой на приколе, бабушки с леденцами не было. Корова маячила тусклым, набрякшим от воды силуэтом в серой завесе. Получили к обеду литр молока – под крышкой парной запах, так пахнет ямка на подбородке у детей. Пошли в музей. Сотрудников больше, чем посетителей. Ходили осторожно, чтобы не поскользнуться на зажирневшей земле и деревянных чурбаках-тропинках. Кругом мокрый, равномерный шум, рваные тучи. Я раскачиваю дочь на больших гнусавых деревянных качелях. Пироги купили по дороге домой. У моста в болоньей куртке и теплом платке с кисточками, с голыми икрами стояла женщина. Перед ней – дерматиновая коляска для лежачих младенцев с опущенным верхом. Под чехлом, в двух одеялах и старой цигейковой шубе – с капустой, с картошкой, с яблоками и ватрушки с творогом. Рядом мужчина в открытом багажнике старой машины выставил полупрозрачные банки, набитые стиснутыми помидорами, подогнанными по изгибам огурцами и патиссонами, сплющенными шляпками грибов – гребенчатый с изнанки кусочек отломился, стекло звякает, когда хозяин садится в машину.

Дома у нас кошка, живет уже десять лет, мы выкупили взрослую у заводчиков, когда ее вывели из разведения. Я нашла ее беременной вторым пометом, ее били остальные кошки, от стресса она полностью облысела, хозяйка держала ее в пустой комнате без окон, заходила только кормить и менять наполнитель. Кошку вырвало в комнате под креслом; я никак не могу собрать, бумажные салфетки намокают и расползаются, крошки набиваются под ногти, к пальцам липнет запах. Дочь хочет что-то сказать, но я злюсь и отсиживаюсь в ванной, она уходит, хотя я надеялась, что она меня дождется.

В разрывающихся утренних сумерках – день убавляется – краснеют стоп-сигналы, мы тормозим на светофоре, уезжаем. Слева от автобуса фура из американских фильмов, с гигантской темно-синей кабиной. В этот момент я как раз прочла в «Транзите» Рейчел Каск, что брак, а на самом деле что угодно, жизнь, подобен роману: как попал в нарратив, так и двигайся в нем. На конечной вместе со всеми выходим, загорелся зеленый, и такие же пассажиры, спешащие в жизнь, полились распадающимися потоками, и мы с ними. Навстречу шли люди, мы огибали друг друга, ни разу не столкнувшись и не сбившись с пути, как будто так и двигались в пределах своих нарративов, которые вели каждого романными тропами. До самой смерти.