Валентина Рогова
Любимец публики и «король русского экрана» Иван Мозжухин.
Фото с сайта www.washington.edu
Экранные версии произведений Федора Достоевского оказались наиболее уязвимым пластом царского кинонаследия и, как следствие, практически незаметными для специалистов и знатоков последних десятилетий. В числе невосполнимых потерь – подлинная жемчужина отечественного экрана «Николай Ставрогин» (1915), полнометражная кинодрама по экзистенциальному роману «Бесы». Это был вдохновеннейший взлет русского искусства.
Экранизацию выпустил продюсер с мировым именем Иосиф Ермольев. Знаменательно, что в те же годы «Бесы» шли в МХТ под протесты Максима Горького (в роли Ставрогина блистал несравненный Василий Качалов, постановка – Владимира Немировича-Данченко). Художественное постижение литературного текста мудрый Ермольев доверил сценаристу и режиссеру Якову Протазанову (знаковой фигуре не только дореволюционного, но и советского кино).
Яков Александрович мистически сберег мысль Достоевского: «Всякий человек достоин права переписки». Картину снял известный оператор Евгений Славинский. Талантливо используя специфические особенности выразительности «русской камеры», Евгений Иосифович был одним из немногих, кто в младенческие годы Десятой музы прокладывал дорогу к подлинному киноязыку.
Образ Николая Всеволодовича Ставрогина, отвратительного красавца, впервые воплотил на кинополотне великий трагик Иван Ильич Мозжухин, «король русского экрана». О чем советские спецы часто умалчивают, начиная кинолетопись этого образа даже не с итальянцев, а с экранизации Анджея Вайды.
Забавно, что любимцем публики на родной почве Мозжухин стал благодаря своему комедийному дару, виртуозно сыграв Гусара и кухарку Маврушу в изящной киноверсии поэмы Александра Пушкина «Домик в Коломне» (1913). Кинохит создал наш видный актер и режиссер Петр Чардынин. Он открыл Мозжухина на подмостках легендарного Введенского народного дома – первого общедоступного культурно-просветительного учреждения императорской России для рабочего населения. Неувядающую шутку «Домик в Коломне» сняли на московской кинофабрике Александра Ханжонкова, тогда лучшей в Европе.
Сегодня лента украшает Госфильмофонд страны. Чардынин не мешал своему другу «купаться» в двойной роли, зная его роскошное чувство юмора и врожденную пластичность. «Со всей Житной и Калужской сбегался изумленный народ посмотреть, как размашистым строевым шагом выступала «кухарка» с громадным веником в одной руке, с тазом – в другой, – вспоминала Софья Гославская (звездная актриса изобразила в фильме озорную Парашу, зазнобу Гусара). – А как уморительно Мозжухин задирал сарафан и доставал из брюк военного покроя портсигар с папиросами!» Успех гусарской комедии Мозжухин обновит только в эмиграции: в 1921 году он сделает авторский фильм о подкидыше «Дитя карнавала» (производство «Ермольефф-Синема»).
В контексте кинопроб важно суждение Ханжонкова: «Успешно прошла картина «Крестьянская доля», в которой выступил и блестяще провел ответственную роль И.И. Мозжухин, заставив этим выступлением обратить на себя внимание. Я понял, что Мозжухина ждет большое будущее».
К слову, Иван Ильич титуловал себя во всех автобиографиях, анкетах и интервью однозначно: «крестьянский сын». В 1913 году пришла к Мозжухину и европейская слава. На Всемирной выставке в Милане золотой медали был удостоен шедевр Владислава Старевича, польского самородка гнезда Ханжонкова, «Страшная месть». В гоголевской экранизации Мозжухин подтвердил феноменальный актерский диапазон. Он явил свою концепцию образа Колдуна, акцентируя страдания злодея, отторгавшего родовое проклятие. В киноверсии зрители впервые увидели знаменитый «сверхчеловеческий свинцовый взгляд» актера, органично вписавшийся в славянский «серебряный киновек».
Волею Десятой музы «Страшная месть» стала первым кинопотрясением Лукино Висконти.
Тонко чувствуя природу экрана, Мозжухин нашел и свой киностиль, чрезвычайно раздражавший Владимира Маяковского. Отказавшись от уже претивших визуальных штампов: заламывания рук, бешеного вращения глазами, отрепетированных гримас лица и «глицериновых слез», актер ограничил себя неподвижностью на крупных планах и не скупился на хроматические гаммы эмоций. А на фильме Евгения Бауэра «Жизнь в смерти» (по оригинальному сценарию Валерия Брюсова) от внутреннего душевного напряжения измученные глаза Мозжухина, обращенные к зрителю, впервые наполнились подлинными слезами. Из явно патологического типажа Брюсова ханжонковцам таки удалось вылепить психологически сложный образ.
Однако сильнейшей своей работой в кинематографе Мозжухин полагал роль Ставрогина. Говорил об этом повсеместно. А в эмиграции озаглавил свою исповедь – «Когда я был Николаем Ставрогиным». «Трудно описать кинокартины той поры, – размышлял на галльской земле кумир русской публики. – Славянская душа, неясная, мистическая, с неожиданными умопомрачительными вспышками, поет в этих вещах свою извечную песнь скорби и надежды. До французской публики никогда не дойдут эти удивительные кинопроизведения – нервозные, откровенные до жестокости, сложные драмы, тяжелые от сдержанной страсти, мистические; отточенная чистая форма идеальна для персонажа с садистски утонченной чувствительностью…»
Не совсем справедливые строки: французы титуловали его Иваном Великолепным, тонким алхимиком страсти и страдания, проводником всех красот души.
Самым интересным для Мозжухина в актерском поиске было изучение человеческой натуры. И пророческий мир Достоевского стал ему очень близок. Давно затерта до дыр фотографами и биографами творческая история Мозжухина. Но о «Николае Ставрогине» в контексте глубинных мыслей Достоевского о свободе и ответственности; о восстановлении погибшего человека, задавленного несправедливым гнетом житейских обстоятельств; об идеале единения во Христе вопреки принципу «Бога нет – и все дозволено», – известно обрывочно и не вполне достоверно. А логика скупых сведений однозначна: в Мозжухине мы потеряли прежде всего актера Достоевского, главного писателя загадочной русской души. В его Ставрогине были падший человек и Бог, добро и зло, влечение и долг, рассудок и жестокая страсть. Духовный мир киногероя, созданного Мозжухиным, мучительно жаждал красоты. Как не вспомнить фразу, наполненную сакральным содержанием: «Мир красотой спасется».
Ермольевская экранизация увидела свет, когда в моде были люди с утонченной, даже больной, психикой. Интеллигентские души скитались и метались в мрачной атмосфере. И мозжухинский тонкий киноанализ ставрогинского «подполья» был обречен на оглушительный успех априори. Это не умаляет выдающегося вклада актера в историю мирового искусства. Его обыкновенный гений достойно воспроизвел на кинополотне строки библейской силы. В мозжухинской игре впервые утвердились пластические приемы, ставшие достопримечательностью отечественного кинематографа. Актер «заговорил» образным языком, который уже сам определял развитие психологического кинодействия. Конечно, Мозжухину помогло то, что он жил в обществе, в котором было уважение к Художнику. Ведь картина «Николай Ставрогин» воспринималась как икона стиля русской психологической кинодрамы во всем мире. В ней был истинный флер предреволюционной киноэпохи. Естественно, зрители и критика расточали экранизации «Бесов» самые восторженные похвалы.
Человек высокой душевной ноты Лидия Рындина изумительно сыграла в «Николае Ставрогине» Лизу. Сегодня актриса более известна как первая исполнительница белогвардейских стихов Марины Цветаевой («Лебединый стан») перед частями Добровольческой армии и повестью «Фаворитки рока».
Триумфом русского эмигрантского кино признан фильм «Кин, или Гений и беспутство», экранизация пьесы Дюма-отца о незабвенном английском актере Эдмунде Кине с Мозжухиным в заглавной роли. Потрясенные зрители не желали видеть русского Ивана более ни в каких ролях или требовали только высочайших трагических образов. 11 мая 1924 года парижская газета «Последние новости» сообщала: «Полученные последние номера английских журналов полны восторженных отзывов об искусстве русских актеров. Они превозносят «изумительный талант» артиста Ивана Мозжухина, называя его первоклассным актером современного экрана».
Иван Ильич умер в абсолютной нищете во Франции, в больнице для бедных. Изможденный бесконечными предательствами, прозрениями и потерями, не имея душевных сил что-либо исправить, читать письма поклонников. Он складывал их нераспечатанными в мешки. В некоторых из них была денежная помощь не только на лечение, но и на достойную жизнь.
