Когда же в Грузии появилась русофобия?

Российских туристов в Грузии можно встретить очень часто. Фото РИА Новости

В Грузии началась новая волна дискуссий о причинах участившихся, особенно в социальных сетях, проявлениях антироссийских, ксенофобских и русофобских заявлений и инцидентов.

Катализатором стало открытое письмо премьер-министра Грузии Ираклия Кобахидзе, который заявил, что наиболее жесткая антироссийская риторика в стране появилась не после августовской войны 2008 года, а лишь после начала конфликта на Украине в 2022 году. По его словам, если бы подобные настроения были искренней реакцией на события 2008 года, то они достигли бы своего пика сразу после войны и признания Россией независимости Абхазии и Южной Осетии, а не спустя почти полтора десятилетия. Кобахидзе утверждает, что нынешний всплеск антироссийской риторики связан с влиянием внешних сил, поскольку, по его мнению, связанные с Западом политические партии, неправительственные организации и активисты начали активно продвигать русофобскую повестку после 2022 года по требованию своих зарубежных партнеров. В качестве подтверждения своей позиции премьер отметил, что многие политики и общественные деятели, которые сегодня выступают с наиболее резкими заявлениями в адрес России, после войны 2008 года подобной риторики не придерживались.

В ответ премьер получил несколько интересных замечаний от активных представителей прозападничества и проевропейских протестов в стране.

В частности, философ, гражданский активист и участник проевропейских протестов Леван Гамбашидзе, а также известный грузинский политолог Гия Нодия отвергли позицию премьер-министра Ираклия Кобахидзе, согласно которой рост антироссийских настроений в Грузии обусловлен внешним влиянием. По мнению Гамбашидзе, причиной изменения общественных настроений стал изменившийся политический контекст внутри страны. Он утверждает, что после войны 2008 года грузинское государство последовательно дистанцировалось от России, подчеркивало национальный суверенитет, придерживалось прозападного курса и не создавало у общества ощущения уступок Москве. Сегодня же, по его словам, власти активно критикуют Запад, развивают отношения с союзниками России, все чаще используют пророссийскую риторику и оправдывают многие свои решения угрозой новой войны, вследствие чего негативное отношение части общества к России усилилось. В свою очередь, Гия Нодия также связывает рост антироссийских настроений прежде всего с внутренней политической ситуацией. По его мнению, после войны 2008 года грузинское общество, несмотря на конфликт с Москвой, не воспринимало тогдашние власти как пророссийские и поэтому спокойно относилось к развитию туризма, безвизового режима и контактов с гражданами России. Сегодня же, утверждает Нодия, значительная часть общества считает действующее правительство все более пророссийским и сомневается в его готовности защищать страну от политического влияния Москвы. Именно это чувство незащищенности, по его мнению, заставляет многих воспринимать даже обычных российских граждан как элемент более широкого проекта российского влияния. Таким образом, оба автора приходят к схожему выводу: усиление антироссийских настроений объясняется не столько изменением отношения грузин к России как таковой, сколько трансформацией внутренней политики страны и изменением отношения общества к собственным властям.

На самом деле заявления ни Левана Гамбашидзе, ни Гии Нодии не противоречат главному тезису Ираклия Кобахидзе. Более того, в определенной степени они его подтверждают. В своем ответе Гамбашидзе делает акцент на том, что правительство Михаила Саакашвили активно боролось с российским влиянием, регулярно задерживало предполагаемых агентов Кремля и возбуждало против них уголовные дела. Однако он забывает упомянуть, что многие из этих процессов впоследствии завершились освобождением обвиняемых как политических заключенных, а некоторые дела дошли до Европейского суда по правам человека, который Грузия проиграла, не сумев убедительно доказать вину обвиняемых. Более того, начиная примерно с 2007 года, власти Саакашвили практически всех своих политических оппонентов объявляли агентами Кремля и лично Владимира Путина. Подобные обвинения звучали в адрес практически всей тогдашней оппозиции, значительная часть которой сегодня вновь находится в оппозиции уже к действующей власти. Поэтому сам по себе аргумент о том, что прежнее руководство активно боролось с российской агентурой, еще не доказывает существование масштабной российской сети влияния.

Не менее спорным представляется и тезис Гии Нодии о последовательной защите страной своих интересов от российского влияния. Сам Нодия долгие годы участвовал в формировании прозападной политической повестки и сотрудничал с властями периода Саакашвили, однако практически не затрагивает тот факт, что именно в те годы значительная часть стратегических активов Грузии оказалась под контролем российского капитала или компаний, тесно связанных с Россией. Достаточно вспомнить, что к началу специальной военной операции бренд «Боржоми» принадлежал российской группе, электрораспределительная компания «Теласи» находилась под контролем российских структур, а компания Georgian Water and Power также была связана с российским бизнесом. Именно при Михаиле Саакашвили были приватизированы многие стратегические объекты, а сам он в одностороннем порядке отменил визовый режим для граждан России и лично встречал российских туристов на КПП «Верхний Ларс». Представители его партии неоднократно заявляли, что российские инвестиции необходимы грузинской экономике, а звучавшая тогда фраза «русские деньги не пахнут» хорошо отражала господствовавшие политические настроения.

Если отбросить политическую риторику и посмотреть на ситуацию шире, то становится очевидно, что нынешний всплеск антироссийских настроений трудно объяснить исключительно внутренними процессами. Скорее он совпадает с радикальным изменением международной политической конъюнктуры после начала российско-украинского конфликта.

Наиболее активными проводниками жесткой антироссийской повестки стали именно представители неправительственного сектора, гражданские активисты и организации, тесно сотрудничающие с западными фондами и структурами. При этом сами они не скрывают, что после 2022 года изменилась общая политическая атмосфера в отношениях между Россией и Западом. Если ранее европейские и американские партнеры акцентировали внимание на недопустимости любых проявлений ксенофобии и дискриминации, то сегодня антироссийская риторика фактически перестала восприниматься как нарушение этих принципов. Более того, в ряде случаев подобные действия получают политическое одобрение, хотя аналогичное поведение в отношении представителей других национальностей в самих странах Западной Европы повлекло бы уголовную или административную ответственность.

Не менее важным представляется и экономический фактор. После войны 2008 года европейские партнеры фактически поощряли восстановление экономических связей между Грузией и Россией, рассматривая это как элемент стабилизации региона. Сегодня же, когда российские туристы составляют значительную часть туристического потока, антироссийские кампании объективно способны нанести удар по одной из ключевых отраслей грузинской экономики. Ослабление туристического сектора неизбежно отражается на экономических показателях страны, что, в свою очередь, может негативно сказаться и на политических позициях действующей власти.

Поэтому говорить о массовой бытовой русофобии в грузинском обществе было бы серьезным преувеличением. Отдельные инциденты действительно происходят, однако при более внимательном рассмотрении оказывается, что большинство наиболее громких случаев связано с представителями одного и того же политико-идеологического лагеря. Их деятельность зачастую поддерживается теми политическими силами и неправительственными организациями, которые ориентируются на современную европейскую политическую повестку. Именно в этом, а не в спонтанном изменении отношения грузинского общества к России многие видят главную причину нынешнего роста антироссийской риторики.