Антон Зверев
Фото сайта Magnific
На протяжении всего 2025/26 учебного года в 89 школах 7 регионов РФ проходил удивительный эксперимент. Согласно приказу Минпросвещения РФ, предполагается введение в школах оценки за поведение. Чиновники обещают, что обязательной она будет объявлена с 1 сентября 2027 года. Ну а пока с 1 сентября 2026 года к эксперименту присоединятся еще по 10 школ из каждого субъекта Федерации (всего 890).
Чем обернется эта реформа и что означает? Почему вдруг вспомнили сегодня именно об этом инструменте управления эмоциями школьников, отмененном наркомом просвещения РСФСР Анатолием Луначарским (1918), воскрешенном наркомом просвещения РСФСР Владимиром Потемкиным (1943) и вновь упраздненном, вроде бы окончательно, главой Госкомобразования СССР Геннадием Ягодиным (1989)?
Согласно заявлению министра просвещения Сергея Кравцова, «оценка поведения поможет защитить честь и достоинство учителя». При этом для школьников с ограниченными возможностями здоровья подготовлены свои, особые «ключевые критерии оценивания поведения» (цитирую комментарий замминистра просвещения Ольги Колударовой в «Российской газете 03.04.26).
Похоже, повышать свой социальный вес и укреплять доверие детей к себе по ходу «наведения порядка» учителя будут самостоятельно, при помощи тщательно сбалансированной шкалы критериев поведения воспитанников – от «ответственного и старательного отношения к учебе» до «участия в общественно полезной трудовой деятельности». (Всего ведомством выделено 11 индикаторов «доброго имени» школьника.)
Иными словами, сделать опять профессию учителя уважаемой государство может лишь одним давно известным способом – навесив на педагога очередной груз отчетных бумаг и должностных компетенций.
Теперь главный вопрос: как отразится возвращение «потемкинских оценок» на контактах взрослых и ребят, их ежедневной классной работе?
Еще Анатолий Луначарский догадался, что на рост авторитета учителя оценка не влияет. Поэтому он при поддержке Н. Крупской, А. Макаренко, С. Шацкого, Ф. Дзержинского отменил в свое время не просто оценки, а оценочный взгляд на ребенка в принципе. На протяжении двух с половиной десятилетий (1918–1943) оценки за поведение в школе в нашей стране отсутствовали. А вместо обычных предметных оценок (в 1918–1935) школьники предъявляли обществу отчеты о проделанных экспериментах и проектах – театрально-цирковых, научно-исследовательских, технических и т.д.
Вместо классных журналов в школах, техникумах и даже вузах получили обращение «рабочие групповые дневники», «круговые тетради» и «индивидуальные книжки», где фиксировались коллективные и персональные успехи подрастающего поколения.
Прозорливый нарком открыл в образовании эпоху «разоружения», клубный период в развитии школьной системы, предостерегая, впрочем, от слепого копирования зарубежного опыта и беспощадно критикуя крайности того же проектного метода Джона Дьюи.
Однако титулованные властители дум из «потемкинского авангарда» (в 1943 году министр В. Потемкин пересел в кресло президента Академии педагогических наук РСФСР) забраковали проект Луначарского. Бригадно-лабораторный метод они пригвоздили за то, что он якобы порождает обезличивание и безответственность, низводит роль учителя до уровня консультанта, «переоценивает учебные возможности детей». И вообще – знания он дает-де только бригадирам, а не всей бригаде и лаборатории.
Из этих кратких энциклопедических данных пора бы извлечь полезный исторический урок: почему постоянно изгоняемая из аудиторий одиозная оценка рикошетит, неизменно возвращаясь в школьный класс?
Антон Павлович Чехов благодаря своей «Скучной истории» (1889), например, сделал предметом массового культа профессора, который, выходя на кафедру, ставил себе цель «победить эту многоголовую гидру», заполнившую амфитеатр Московского университета. И разыгрывал спектакль одного актера, на протяжении которого (1 час 40 минут) «гидра» не успевала проронить ни звука.
Чем же пленял знаменитый ученый, тайный советник и кавалер, молодежь? Вот его ноу-хау дословно: «Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок... Это значит, что внимание утомлено. Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. Все полтораста лиц широко улыбаются... Внимание освежилось, и я могу продолжать».
Переместимся теперь в наши дни: не так давно ректор одного из самых почитаемых в России вузов произнес хвалебную речь, но в отношении онлайн-обучения. Привожу фрагмент: «...Это будут студенты другого качества, преподавателю самому будет с ними легче работать: они не будут хрустеть фольгой, играть в морской бой или переговариваться вполголоса».
Причем корреспондент солидного издания не поправляет уважаемого собеседника: видимо, для него точно так же высшим идеалом, главным доказательством искусства педагога является мертвая тишина на уроке. В этих «испуганных», травмирующих молодежь координатах дисциплины (nb: в ее допотопном понимании) мы живем и сегодня.
При этом ни журналисту, ни образовательному менеджеру невдомек: когда люди заняты интересным делом (снимают фильм про себя и свою alma mater, открывают свой мастер-класс или свою «лепильню», облагораживают парадные в микрорайоне), все проблемы дисциплины сводятся на нет. Потому что их объединяет дело, а не «Правила поведения в СОШ номер такой-то».
Но вернемся в 1920-е годы. Над страной мела бумажная метель – что делать с самодельными, юридически ничтожными, так и не прочитанными в колхозах, на заводах и в военкоматах легковесными бумажками – аттестатами о необычных успехах детей? То есть с их «творческими паспортами», «групповыми дневниками» и т.п.?
Самый логичный ответ, но уже в наши дни, прозвучал бы, по-моему, так: сделать «бумажки» полноправными, реально действующими в правовом пространстве документами – цифровыми резюме.
Помнится, в 2021 году глава Рособрнадзора Анзор Музаев громко пообещал, что-де к 2030 году значительно вырастет роль портфолио, якобы он даже станет «альтернативой ЕГЭ». И уточнил: «Класса с шестого ребята будут копить достижения, прорабатывается идея поступления в вуз по портфолио».
Как говорится, шли годы... И где? Мы полагаем, что эту работу надо продолжить, вывести во вневедомственный формат. Право слово, трудно иной раз понять, что происходит с нашими надзорным и просвещенческим ведомствами. Раньше чиновники объясняли необходимость введения ЕГЭ субъективностью школьной оценки (в отличие от объективных централизованных тестов), обвиняли учителей в корыстолюбии, а то и в коррупции. И что получилось в итоге? Многие учителя вынуждены подрабатывать на стороне, предлагая детям частные услуги под угрозой – распространенная уже практика! – понижения отметки в классном журнале в случае отказа. То есть снова учитель 11 лет ставит оценку самому себе, а потом наступает ЕГЭ.
