Михаил Виноградов
Фото пресс-службы Фонда Андрея Мельниченко
В интервью Андрея Мельниченко Первому каналу важно не только то, что было произнесено. Не менее интересно, что из этого обсуждают и расшаривают. Что попало в повестку и продолжает жить уже отдельно, за рамками выступления.
Пока главное в послевкусии от интервью – подтверждение запроса на разнообразие этой повестки. Алармистская тематика с ее «мы все умрем» не является единственно возможной. А если откровенно, то и самой популярной. Супероптимистичная риторика тоже не востребована в силу ее оторванности от реалий. Но по поиску новых подходов аудитория все же соскучилась.
Что попадает в обсуждение тезисов Мельниченко чаще всего? Или, если смотреть шире, подтверждение каких собственных ожиданий комментаторы обнаруживают (или хотят обнаружить) в сказанном?
Первое – усталость от презумпции геополитики. Которую все больше людей считает не «царицей наук», а своего рода новым изданием астрологии и алхимии вместе взятых. Да, формально Мельниченко отдал положенный аудитории Первого канала долг, упомянув про историческую миссию, цивилизационные коды и прочую многополярность. Но одновременно многим слышится и тревога по поводу подчинения всей реальности сегодняшнего дня географии в ущерб остальному – в том числе экономике и промышленности. Конечно, опытного телезрителя за один вечер не убедить в том, что XXI век – вовсе не век геополитики: слишком долго ему рассказывали противоположное. Но приходит осторожное подозрение, что сугубо геополитическая картина мира не учитывает и не охватывает большей части связей в современном мире, делая акцент на второстепенном и ситуативном.
Второе – возвращение к значимому для Мельниченко понятию «суверенитет», которое в привычном дискурсе сегодня обычно воспринимается только как синоним изоляционизма. Вместо этого в интервью предпринята попытка измерять суверенитет в том числе через внутренний результат – предсказуемость для граждан, технологии, производство, образование, а также обеспечение условий для развития как одну из задач внешней политики. Поистершееся от частого употребления понятие «технологический суверенитет» Мельниченко не упоминает, но идея производить все исключительно своими силами не выглядит в его устах коммерчески состоятельной. Избавление от прежних зависимостей не предполагает разрыва связей. Сейчас вообще наблюдается парадокс: экономические проблемы 90-х объясняют разрывом хозяйственных связей с советскими республиками, а в 2020-е видят в новом разрыве едва ли не рецепт.
Третье – тема издержек. Слова «Экономика приспособилась к ограничениям» звучат как сигнал, что все отлично и можно расходиться. Но вопрос об издержках, рентабельности, планировании ближайшего завтра вовсе не решен. Адаптация не ведет к снижению издержек (кроме случаев, когда ты на издержках зарабатываешь). Само по себе уменьшение издержек не возвращает прежний горизонт планирования. Мельниченко предположил, что адаптация мировой экономики к изменениям происходит за счет роста издержек. Прежняя работа уже не выполняется по прежней цене: нужны несколько поставщиков вместо одного, увеличенные запасы, резервные системы. Эти слова прозвучали особенно громко в день анонсирования правительством нового повышения налогов.
Четвертое – инфляция и меры борьбы с ней. Дополнительные производственные издержки превращаются в инфляцию, а меры, сокращающие спрос, не воздействуют непосредственно на источник этих издержек, а часто даже создают дополнительные сложности. Поэтому Мельниченко фиксирует, что снижение спроса задачу эффективности производства вовсе не облегчает.
Пятое – о том, что предсказуемость важнее симпатии. Для психолога тезис немного депрессивный, но в бизнесе вполне понятный. Здесь границы взаимодействия и конкуренции трудно различимы, ценится прежде всего взаимная понятность. Поэтому восстановление отношений может начаться не с политики, а с экономики – продовольственной сферы, энергетики, промышленных цепочек, совместной борьбы за рентабельность. Мельниченко предлагает не добиваться любви в ожидании, что «они сами приползут на коленях», а изменять баланс рисков и интересов. Предсказуемость в таком разговоре не предполагает полного взаимопонимания и совпадения ценностей. Стоит учитывать интересы собеседника, но не ждать, что он станет похожим на тебя, разделит твою картину мира или позволит безошибочно просчитать свое поведение.
Если обобщать, Мельниченко подчеркнуто разделяет сделку (слово, над которым все смеются), переговоры (слово, в которое все меньше верят) и проект. Отдавая предпочтение именно проекту – совместной работе над проблемой, пути решения которой неизвестны заранее. Конечно, с поправкой на слова про «архетип» и миссию лидера. В оценке этой мысли комментаторы разошлись. Одни считают эту фразу превентивным ответом на критику идеологических радикалов, другие – наоборот, указанием на высокий запас пластичности общества и его представлений о собственной миссии.
Но зато самыми часто употребляемыми словами в интервью оказались «интерес», «мир», «общество», «баланс», «решение». Конструктивные слова, которых в последние годы так не хватает в публичной повестке.
