Дарья Курдюкова
Кустодиев умел ухватить удачные, как бы случайные ракурсы.
Фото агентства «Москва»
Живописатель народных гуляний и дебелых тел Кустодиев прочно вписан в здешний культурный код и не обделен выставками – его можно беспроигрышно выдвигать на авансцену в любой ситуации. Нынешняя выставка «Борис Кустодиев. Живопись. Графика. Театр», сделанная куратором Ольгой Атрощенко и занявшая два этажа Инженерного корпуса Третьяковки, объединила около 180 произведений, обошлась без «Большевика» и, в общем, без особых затей, если таковыми не считать сайт-гид, разумеется, с ожившей купчихой и с использованием ИИ да экспозиционный контраст двух этажей. Сперва и с избытком все привычное, «страна Кустодия» с «дракой красок», с присвистом, потом – ипостась портретиста, где, изъясняясь лаконичнее, художник раскрывается с другой стороны.
Просто – изложить претензии к показу и к паточному мирку. Сложно соединить это с биографией не только, по-видимому, хорошего отца и мужа, человека энергичного да деятельного, который где только не выставлялся и в какие только не входил объединения, от Нового общества художников, сложившегося из выпускников Академии художеств, до Союза русских художников, от «Мира искусства» и венского Сецессиона до противоположной тому и другому Ассоциации художников революционной России. Это жизнелюбивое творчество развивалось параллельно с обездвиживавшей его болезнью, проявлявшейся уже с 1910 года, когда Кустодиеву был 31.
В марте 1927-го Особая комиссия при Совете народных комиссаров СССР оформила художнику субсидию, чтобы отправить лечиться в Берлин. До того он прошел через несколько операций из-за опухоли в спинномозговом канале. В мае 1927-го Кустодиев умер.
Первая и самая масштабная часть теперешнего показа избыточна так же, как картины художника. Щедрость предъявленных ценностей вроде «Семьи», «Праздников» и «Русских Венер» – всего того, что Замятин назвал «Страной Кустодией», а Бенуа – кустодиевской «настоящей радостью», с «варварской «дракой красок», «пестрядиной», «расфуфыренными девками и лихими парнями», – спотыкается о неровное качество работ.
Жена и дочка, понятное дело, были любимыми его моделями, а привязанность к ярмарочным мотивам определилась после золотой медали с правом пенсионерской европейской поездки за дипломный «Базар в деревне». Кустодиев умел схватить удачные, как бы случайные ракурсы, но их тормозила проработка статичных лиц, которые, гримасничая наклеенными улыбками, в итоге выражали искусственную ажитацию (эта ажитация, иначе интонированная, была недостатком и некоторых композиций Репина, одного из кустодиевских наставников). Так было, например, с «Ярмаркой» 1908-го, где из-под навеса лавки так удобно наблюдать за толпой, но видишь только лица-маски вроде бородатого мужика, с аффектацией глядящего на жену.
С детскими портретами тоже выходило неровно. С одной стороны, вот племянница Ия, тонированный под бронзу гипс, полный добродушной иронии круглых щек, серьезного взгляда и банта на затылке, вот картинка «У окна», где непосредственность ракурса работает в унисон непосредственностью модели, дочери Ирины. Забравшись с ногами на стул, ребенок прильнул к окну, и все, что от него есть – полосатые чулки, синие банты и рюши. Но рядом два других ее изображения, а-ля маленькая инфанта Маргарита любимого Кустодиевым Веласкеса, но как пропасть от него далеких: у Кустодиева все ломается застывшим выражением физиономии, от которого, кажется, смутилась даже собака.
Художник любил эффектность, и она портила многие его вещи. В середине 1920-х он написал дочь «Русской Венерой» и тогда же – парадным портретом в модной шляпке. Сейчас что наклеенная улыбка под дождем золотых волос в бане, что, напротив, деланная томность под шляпкой и с приложенной к груди ручкой производят эффект, но комический. То же касается бесконечных купчих и Венер (им тут отведен отдельный закуток, где отчаянно сожалеешь, что ты 18+), лиц, зачем-то выхваченных из толпы на гуляньях в губерниях и на Красной площади, даже кипучей жизни на фоне хрестоматийного шаляпинского портрета, про который тут пишут, что «у его ног притаился преданный бульдог Ройка, внизу за сугробом – дочери Марфа и Мария в сопровождении секретаря отца»… Коммунальное соседство кочующих с работы на работу радостей жизни хочется проредить, а лучшим оказывается небольшой холст «Иней», где вместо лиц – динамика движений, вместо пестроты – синие на солнце тени, а за главных героев – деревья в снегу.
Второй этаж отдан преимущественно портретам, среди которых много графически лаконичных вещей, возвращающих экспозиции воздух. Кустодиев не намертво был приклеен к осклабившимся купеческим лицам и не был чужд поискам, переходя от классичности к более современным для 1920-х пробам. А главное, при очевидной привязанности к вещному миру, костюмам и эффектам умел рассмотреть в человеке состояние. Лучшие тому подтверждения – углем и сангиной сделанный портрет будущей жены Юлии Прошинской, задумчивой и не стремящейся произвести никакого впечатления, и пастельный образ Георгия Нарбута – с лицом почти недовольным. Должен же был тут хоть кто-то взять на себя эти живые эмоции.
