Наталия Звенигородская
Раневская прекрасна, обворожительна, способна вдохновить и поэта, и дельца. Фото Александра Филькина предоставлено пресс-службой театра
Совместный проект Фонда Дианы Вишнёвой и Московского музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко, выглядевший поначалу слишком уж амбициозной заявкой, обернулся, быть может, одним из самых проникновенных прочтений Чехова в театре движения. Идея обратиться к последней чеховской пьесе принадлежала Диане Вишнёвой. Спектакль в двух актах под названием «Вишневый сад. Сад Вишневый» на музыку Александра Чайковского создали два хореографа – Павел Глухов и Максим Севагин.
Глухов поставил первый акт, Севагин – второй. Казалось бы, это два абсолютно разных высказывания, едва ли не полемизирующих, противоречащих друг другу. Даже места действия постановщики как будто демонстративно выбрали разные.
Павел Глухов и сценограф Владимир Арефьев разместили героев пьесы внутри дома, в четырех стенах одной и той же комнаты. Сада отсюда не видно, лишь намеком – тревожная тень колышущейся ветки на оконном откосе.
Не опустив ничего важного в чеховском сюжете, привязав (вместе с художником по костюмам Светланой Тегин) действие к исторической конкретике начала прошлого века (пьеса написана в 1903 году), хореограф не иллюстрирует, не передает фабулу сцена за сценой, не переводит реплики на язык танца. Он как будто услышал написанное некогда Мейерхольдом Чехову: «Ваша пьеса абстрактна, как симфония Чайковского. И режиссер должен уловить ее слухом прежде всего. В третьем акте на фоне глупого «топотанья» – незаметно для людей входит Ужас. «Вишневый сад продан». Танцуют. «Продан». Танцуют. Веселье, в котором слышны звуки смерти. А между тем ведь все это «танцы»; люди беспечны и не чувствуют беды».
Фантазия постановщика вытанцовывает мир ощущений и смыслов, откупоривая зрительское воображение для их восприятия. Для Глухова, в отличие от многих режиссеров до него, жанр пьесы, определенный Чеховым как комедия, не превратился в ловушку. Наделенные каждый своим характером и индивидуальностью, персонажи этой истории все – немного Шарлотта. И артисты выступили здесь не просто чуткими исполнителями, а полноценными соавторами постановщика.
Безобидный болтун и никчемный человек Гаев (Денис Дмитриев). Неспособный доучиться, но болтун отнюдь не безобидный Петя Трофимов (Тайга Кодама-Помфрет). Витающая в облаках Аня (Анастасия Лименько) и никогда даже не поднимающая к ним взор Варя (Дарья Юрченко). Набриолиненные, расчесанные на прямой пробор волосы и галантерейная манера провинциального цирюльника. Таков при поверхностном взгляде Лопахин (Герман Борсай). Лопахин – инородный среди этих людей. А ведь он человек дела, self-made, талантливый бизнесмен. Несчастливая любовь не лишает его воли и способности к действию. Хотя качества эти, пожалуй, и впрямь неуместны. Его не понимает и не принимает прошлое. А пройдет лет десять с небольшим – его раздавит будущее. Это будущее со всей неотвратимостью проступает в близких клоунаде массовых сценах, в гротесковых эпизодах, в комических до жути танцах. Неслучайно, наверное, Епиходову (Даниил Лусканов), человеку по прозвищу «двадцать два несчастья», достается один из самых пронзительных эпизодов, в котором раскрывается куда больше смыслов и предвестий, чем просто в нелепости персонажа.
О роли Раневской, по собственному признанию, Диана Вишнёва мечтала давно. Трудно сказать, кого в этом образе больше – чеховской героини или самой Дианы. Единственная, кого, кажется, не в силах приземлить ни исторически достоверные костюмы из тяжелых тканей, ни порой на грани фола юморески. Единственная – на пуантах. Словно истаивающая в предвечерней дымке. Раневская прекрасна, обворожительна, способна вдохновить и поэта, и дельца. Сама – чудо, только на чудо и надеется. «Дачи – это так пошло!» – И в слезы по любимому своему саду.
Действие второго (очень короткого) акта Максим Севагин вынес из дома в сад. И сад этот оживил. Чтобы тут же пустить под топор. Нет в этом саду ни цветов, ни вишни, ни солнечного света. Кордебалет в полупрозрачном серовато-коричневом. Удачно выстроенные, точно из театра модерна времен Чехова взятые, групповые мизансцены. Звук топора. Стволы-тела вповалку. Кажется, сцена послужила бы эффектным эпилогом к первому акту, нисколько ему не противореча. Но тут появляются реальные герои с саквояжами и шляпными коробками. Исторические костюмы, школьные балетные па. Суета. Лишнее.
