Николай Сухов
Фото Reuters
Французские СМИ в последние недели активно обсуждают перспективу формирования в Сирии «инклюзивного правительства» как одного из условий постепенной нормализации отношений Дамаска с Европой и частичного снятия санкций. В публикациях звучат осторожные формулировки о «вовлечении различных сегментов общества», «представительстве меньшинств», «интеграции вооруженных формирований в национальные структуры». На бумаге это выглядит как шаг к политической разрядке после более чем десятилетия войны. Однако за этими формулами скрывается фундаментальный вопрос: способна ли нынешняя сирийская власть к инклюзивности в европейском понимании этого слова?
В европейской политической традиции инклюзивное правительство – это не просто присутствие представителей разных этноконфессиональных групп. Это реальное перераспределение политической субъектности: доступ к принятию решений, независимые институты, гарантии прав меньшинств, конкуренция идей и партий. Если говорить о Сирии, то формально «инклюзивная» модель должна была бы предусматривать участие: суннитского большинства (вне лоялистской элиты), алавитского сообщества, традиционно связанного с властью курдов и структур, близких к автономной администрации северо-востока, а также христианских общин, друзов, представителей светских оппозиционных кругов, женщин и гражданских активистов, оказавшихся на периферии политического процесса. В риторике западных столиц именно такая конфигурация и подразумевается.
Проблема в том, что сирийская политическая система, сложившаяся за годы войны, устроена иначе. Это централизованная модель власти, где ключевые решения принимаются узким кругом элиты, опирающейся на силовые структуры и союзников извне. Даже если отдельные представители курдских сил или племенных структур будут формально включены в правительство или интегрированы в армейские подразделения, это не равнозначно политическому плюрализму. Интеграция вооруженных формирований в государственные структуры может означать скорее поглощение и подчинение, чем признание автономной субъектности. Более того, если в отдельных регионах Сирии усиливаются структуры, ориентированные на исламскую идеологию жесткого толка, то сама идея «инаковости» – религиозной, этнической, гендерной или политической – оказывается проблемной. Для идеологических течений, происходящих из джихадистской среды, плюрализм не является ценностью, он допускается лишь тактически. В этом смысле разговор об «инклюзивности» рискует превратиться в дипломатическую эвфемистику. Формальное расширение кабинета не означает смены политической парадигмы.
Если исходить из логики, которую демонстрирует Ахмед Аш-Шараа, то под «инклюзивностью» понимается вовсе не европейская модель разделения властей и гарантий меньшинствам, а перераспределение управленческих полномочий вниз – при сохранении идеологического и силового контроля наверху. Недавнее решение Министерства местного самоуправления о расширении полномочий губернаторов – право нанимать и увольнять сотрудников, утверждать инвестиционные проекты и сделки – действительно выглядит как шаг к децентрализации. Формально это стало итогом переговоров с Сирийскими демократическими силами, настаивавшими на перераспределении полномочий в пользу регионов. Курдский фактор здесь играет роль катализатора: без него центр вряд ли пошел бы на подобные уступки. Но важно понимать контекст. После падения режима Башара Асада центральные институты оказались крайне ослаблены. Коррупция, распад бюрократии, нехватка ресурсов привели к тому, что именно местные сообщества – племенные структуры, религиозные сети, муниципальные советы – фактически взяли на себя функции государства. Они обеспечивали базовые услуги, распределяли гуманитарную помощь, урегулировали конфликты. Децентрализация в Сирии де-факто уже произошла – не как результат реформы, а как следствие институционального коллапса.
В этом смысле шаг Аш-Шараа – скорее попытка формализовать уже существующую реальность, чем революционная реформа. Он не столько делится властью, сколько стремится встроить локальные центры влияния в новую вертикаль. Сравнение с Асадом показательно. В свое время тот действительно рассматривал идею муниципальных выборов как инструмент борьбы с коррупцией. Однако службы безопасности – мухабарат – выступили резко против, опасаясь, что победу одержат структуры «Братьев-мусульман» (запрещены в РФ). Логика была проста: если допустить реальную электоральную конкуренцию, то придется либо признать победу исламистов, либо отменять результаты – и тем самым спровоцировать кризис легитимности.
Аш-Шараа в этом смысле находится в иной позиции. На парламентских выборах 2025 года значительная часть кандидатов, прошедших в Народный совет, была так или иначе связана с этим радикальным движением. Следовательно, риск их успеха и на муниципальном уровне весьма реален. Для самого Аш-Шараа это может быть не проблемой, а элементом широкой исламской коалиции – своеобразной инклюзивностью внутри лагеря. Но для условной «партии Идлиба» – силового и административного ядра новой власти подобная динамика означает постепенную эрозию монополии. И здесь возникает параллель с мухабаратом времен Асада: аппарат, привыкший к жесткому контролю, инстинктивно сопротивляется даже ограниченной политической конкуренции.
Отсюда и главный вывод. Децентрализация в Сирии возможна – и в определенной степени уже происходит. Однако это не тождественно инклюзивности в европейском понимании. Речь идет не о признании ценности инаковости – этнической, религиозной, гендерной или политической, – а о перераспределении влияния между различными сегментами исламского и поствоенного истеблишмента. Это управляемый плюрализм внутри одной идеологической рамки.
И если французские наблюдатели говорят о «формировании инклюзивного правительства», то, вероятно, они имеют в виду расширение представительства различных групп. В сирийской же реальности инклюзия означает прежде всего кооптацию – включение в систему без изменения ее природы. Главный вопрос не в том, появятся ли в правительстве новые лица, а в том, допускает ли сама конструкция власти равноправную конкуренцию мировоззрений. Пока ответ на него остается скорее отрицательным.
